Однако Мануэль вдруг вспомнил о том, что в другом крыле этого же дворца всю ночь его тщетно ждала другая женщина — непонятно, загадочно пленительная Пепа. Он осторожно поднялся, стараясь не потревожить счастливого сна сказочной девочки, быстро оделся и потихоньку выскользнул из комнаты.
Проходя по коридору, он снова вспомнил неподдельный испуг, охвативший бедную малышку, когда ночью он уж не помнит зачем помянул Вальябригу. Француженка почему-то вбила себе в голову, что сластолюбивый святоша непременно упрячет ее в какой-нибудь монастырь.
— Но почему ты так думаешь? — удивился Годой, целуя обнаженное, узкое, еще совсем девчоночье плечо.
— Не знаю. Мне теперь всюду мерещится монастырь, — застенчиво опустив глаза, ответила Женевьева и рассказала о том, что и из Франции она бежала, в общем-то, лишь из-за того, что ее хотели упрятать там в монастырь. — Все видели в этом мое единственное спасение.
— От соблазнов жизни? — рассмеялся Мануэль, прижимая к губам длинную атласную точеную ножку.
— Наверное. А я то знаю, что это не так. — Она подняла на него свои черные, жаркие глаза. — Одна моя подруга, с которой мы дружили с детства, ушла к бенедиктинкам, и как-то однажды я навестила ее там…
— И она порассказала тебе, что происходит в их священной обители? — с пониманием ухмыльнулся Годой.
— Да, ужасно, ужасно. Мне так жаль ее, а ничего уже не поделаешь.
— Да, ничего не поделаешь. Из монастыря, насколько мне известно, пока еще никому не удавалось вырваться. Это, пожалуй, похуже тюрьмы.
— Моя подруга именно так и сказала мне. И еще добавила, что даже в могиле ей было бы лучше… Но она истинная христианка и не может покончить с собой. И потому горячо убеждала меня соглашаться на что угодно, только никогда не идти в монастырь.
— И как же тебе удалось перебраться в Испанию?
— Я бросилась в ноги отцу и молила его придумать что-нибудь. Что угодно, только не отправлять меня в монастырь. Я готова была прятаться в погребе…
— Бедняжка, — Мануэль почувствовал к Женевьеве настоящую жалость и обнял свою прекрасную девочку. Подумать только, такое сокровище сидело бы сейчас где-нибудь в сыром французском погребе, а не таяло в его руках!
— И папа, немного подумав, вдруг сказал, что у него есть хорошие друзья в Испании…
— И послал тебя с письмом к герцогине Осунской? — поспешил блеснуть своей сообразительностью Мануэль.
— Да. Мы думали, что здесь я буду в безопасности, потому что герцогиня имеет большое влияние при дворе.
— И в этом вы с папочкой не ошиблись. Здесь ты будешь и в самом деле в полной безопасности. Только не благодаря герцогине Осунской, чье влияние при дворе вы слишком преувеличиваете, а благодаря мне. Король мой друг, и королева… — тут Мануэль на мгновение запнулся. Разумеется, малышка уже прекрасно осведомлена о его отношениях с королевой — о них даже во Франции не кричит только ленивый — но вспоминать об этом, держа в объятиях такое божественное тело!.. Впрочем, сейчас гораздо хуже было то, что он все еще пребывал в отставке, и потому в случае серьезного конфликта с церковью, тем более, с кардиналом, племянником короля, мог оказаться не в силах сделать что-нибудь, не подвергая опасности и собственную жизнь. И, словно прочитав его мысли или почувствовав это легкое замешательство, Женевьева тут же подлила масла в огонь.
— А вдруг он меня похитит, и вы не успеете ничего сделать, возлюбленный мой? — Ах, как она буквально выдохнула эти последние звуки! Какая неподдельная страсть звучала в них! Мануэль даже прикусил губы от накатившей волны желания и вновь обнял ее шелковое тело. Никто еще, даже Пепа, никогда не дарила дона Мануэля такой искренностью и такой страстью. Откуда было знать бывшему первому министру, что эта девочка мечтала о нем с детства, и что в эти минуты по-настоящему счастлива, поскольку сбылась ее самая заветная мечта.
— О, что ты! Ничего не бойся, мое сокровище. Я не допущу этого, — горячо зашептал Годой, лаская свой неожиданный подарок, в то время как мысли его бешено крутились в поисках выхода. — Пока ты поживешь здесь, тебя будут охранять мои самые доблестные гвардейцы, прислуживать — самые преданные камеристки. А я… я даже готов ради твоего спасения вновь отказаться от свободной жизни и вернуть себе пост первого министра. Потому что только в этом случае никто не посмеет тебя тронуть и пальцем. Я готов ради тебя на все, мое сокровище.
Всю эту тираду Мануэль произнес в заалевшее ушко в порыве самой настоящей страсти, ибо, обманывая вокруг всех и вся, он никогда не лгал женщинам в чувстве. Однако в тот момент он и сам даже смутно не представлял себе, как именно осуществит свои благочестивые порывы, хотя все время отставки и не переставал подспудно интриговать, дабы доказать королю и королеве свою незаменимость на столь важном посту.
Но вот теперь надо действовать и действовать быстро, поскольку этот чертов Луис-Мария не тот господин, что будет сидеть, сложа руки. Мерзавец! Разве не благодаря ему, Мануэлю, он получил титул инфанта?!
