Она видела пути, по которым пойдут из депо паровозы, пути, опоясывающие, питающие всю страну. И каждый проходящий состав, обдувая ее ветром движения, говорил ей о том, что для каждой жизни, для каждого человека есть свои пути, только бы он их нашел.
Она нашла и уже прошла часть пути. Депо — это уже достигнутая станция. Работа, которую она там делает уже не требует от нее того напряжения, какое должно быть у движущегося человека. Ей пора идти дальше, но она боялась, что может не быть этого «дальше». Уже понимала, что оно требует знаний, специальных знаний, образования.
Когда мысль об этом пришла впервые, она вызвала горькую усмешку: «Куда мне… вздумала». Потом ей казалось, что кто-то поймет, что ей это необходимо, и скажет, отдаст приказ: «Переходи на учебу». Но никто этого не говорил, заговорить же самой в ее возрасте казалось стыдным.
И вот как-то в конце лета подсел к ней отец и, покашливая, потирая руки, шевеля недовольно бровями, как будто не хотел говорить, сказал, что при техникуме организуются повторные курсы за семилетку.
— Не для меня. Поздновато в тридцать лет об этом думать, — сказала Клава. Да и вас с Витюшкой совсем забросить не могу. — И не поверила, — «что это с ним?» — когда услышала в ответ:
— Не погибнем, не навек ведь, а возрастом там есть и постарше тебя. И женщины туда втерлись, не одна будешь. Полагаю, что меня не осрамишь, справишься. Обидно мне, что жизнь тебя в черную работу столкнула. Софья лучше тебя устроилась. Выбирайся и ты.
— Нашел и тут обиду. Ерунду ты говоришь о черной работе. Неужели, думаешь, завидую я Софье? Вот уж… Дня бы там, в канцелярии, не усидела. Нет, попала я как раз на свою линию. Будь уверен.
Он смотрел на нее, видел высокий лоб, серьезные серые глаза, смело говорящие это «Будь уверен», твердый, решительный рот и чувствовал в ней, в этой молодой сильной женщине, его дочери, что-то такое, что в ней бьется, как сама жизнь, та жизнь, которой он боялся, которая была как-то всегда вне его.
— Ровно ты, — забывшись, подумал он вслух, — вот как на плакатах рисуют, — «советская».
— Хорошенькое дело, — рассмеялась она. — А какая же я? Конечно, советская.
— Да, иной жизни ты ведь и не знала. А я-то половину жизни прожил при старом строе, считал тогда, что русский, мол, я человек, и все тут. А пришла революция, когда мне уже за тридцать было, да потребовала: мало того, что ты русский, а ты еще советским будь. И все, за что я держался, уплыло, — которое и с болью, — а наплыло новое, советское, к которому не сразу привык, не сразу даже понял.
— Опять ты, папка, завел свое, расстраиваешь себя разговорами. Не зря ведь жил: работал, никому ни в чем не мешал, — и увидев, как что-то жалкое промелькнуло в бледном лице отца, чувствуя его щуплое, худое плечо под своей рукой, подумала: «Что это я, как нехорошо, обидно сказала: „не мешал“. Не глупый он, может быть, и ему хотелось, как мне, дальше идти, а не сумел, протоптался на одном месте». И не зная, что еще сказать, как утешить его, почти выкрикнула:
— Брось! Не без пользы живешь и сейчас. Не я одна Витюшку ращу, а и ты. Ты ему и семью дал, и дом родной. И такого мы с тобой, отец, парня поднимем… Он мал, мал, а уже умный. Вот, постой, будет какой-нибудь у них утренник, пойдем вместе… Увидишь его среди других ребят, тогда поймешь, какой он. Озорник, но…
— Невесело жизнь прошла, Клава, — перебил отец. — Не сумел я жить. А теперь-то… конечно, одно только и есть, что Витюшка да ты. И то, поверишь ли, от дум не отделаюсь. Молода ты еще, а положение у тебя незавидное — и не вдова, и не замужем, а мать. Ох, уж мне это депо твое. Кругом там мужики, а ты без защиты. И сама ты… не малокровная. Самая бы пора тебе замуж. А как подумаю об этом, прямо сам не свой делаюсь: не дай бог пасынком Витеньке быть.
— Ну и неладный же ты. Опять горюешь о том, чего никогда не будет. Не подхожу я для этого. Хотя бы и полюбила я самого распрекрасного человека, все равно женой ему быть не смогу, да и не хочу. Ты не думай, я о семье очень, может, даже слишком хорошо думаю, но только смотрю, как люди живут, и не нравится мне, отец, их семейная жизнь — не хочу такой. — И, увидев, что отец не понимает ее, наклонилась к нему, прошептала: А говоришь, не малокровная я? Так это другое дело, может быть, и придет ко мне такая беда, — ручаться за себя нельзя, — но никогда никто об этом не узнает, так и знай. И никогда я к Витюшке другого отца не приведу, ни на кого я его не променяю. Видишь, вот о техникуме, — отодвинулась с горькой усмешкой, — уж как хочется, а и то из-за него не решаюсь. Разве тогда, когда жизнь легче будет?
— Не жди, это не скоро. И курсы эти, если думаешь, упускать не надо. Чего уж там… Не от себя я о них заговорил. Подошли и сказали мне, чтоб принесла ты заявление, а я бы не препятствовал. Она, говорят, и сейчас уже видная общественница, и на работе человек способный, надо ей ход дальше дать. Так что…
