— Что ж ты об этом молчал? — повернулась к нему всем телом. — Разве о таком молчат? Ох, отец!.. — и не слушала, о чем он еще говорит, радовалась, что вышло все так, как ждала, хотела: не сама пойдет на учебу, а званая, по предложению. Заслужила, значит.
— Папка, ты думаешь, учиться только для себя пойду? Конечно, и для себя, но и из-за Витюшки. Не хочу неученой матерью у ученого сына быть! Видеть не могу, когда идет сын разодетый, а мать рядом в чем похуже, во всем старом, бывает, что в его же обносках. Так же и с образованием. Хочу, чтобы видели нас люди ровней. Ну, конечно, он дальше уйдет… А как же! Но я-то тоже буду иметь свое дело, свою специальность, душу в нее вложу… Понимаешь?
Подала заявление, но начали курсы работать без нее. Заболел Витюшка и почти погибал от скарлатины. Болезнь дала ряд осложнений, и только с помощью Веры Семеновны смогла пережить Клава страх потерять ребенка и страх перед тем, что он может остаться калекой, и поставить ослабевшего, изморенного болезнями ребенка на ноги.
— Вера Семеновна, что бы я без вас… — начинала благодарить Клава.
— Молчи уж, — прерывала та.
Обе знали, что привязаны друг к другу, а Вера Семеновна, потерявшая на войне младшего сына, не менее чем Клава, нуждалась в близости, в участии способного на это человека.
В середине зимы надолго свалился дед. Снова забота, уход, полубессонные ночи.
Болезни за одну, и без того тяжелую, военную зиму вынесли из дома все, на что можно было получить молоко, жиры, сахар и прочее. Особенно же опустел дом, когда остатки сколько-нибудь ценного имущества унесла с собой Софья — она сбежала из обнищавшего, полухолодного дома, оставив записку, в которой писала, что вышла замуж, наверное, уедет далеко, так что едва ли придется увидеться. Читали записку молча, передавая из рук в руки.
— Дура, хоть бы показала, что за человек. Нарвется на такого, по ее вкусу «особенного», что хватит горя, — начала Клава.
— Брось! Не нужны мы ей, давно не нужны. Я для нее полоумный старик, а ты — лагерница, чернорабочая.
По тому, как отец сидел, по опущенным плечам и дрожащим рукам, по тому, как отказался от ужина, Клава видела, что ему невыносимо тяжело, и подумала, что так же он, наверное, переживал в свое время и ее отрыв от дома.
— Ты вот что, — он встал, опираясь худыми костлявыми руками на стол, такой бледный и страшный в своей слабости, что Клава испуганно поднялась. — Ты о ней больше со мной не говори. Ни слова. Письма будут — не давай ни одного. — И ушел к себе.
Вечером Клава не утерпела; завернула в чистую бумагу лучшую свою кофточку, все перевернула в полупустом сундуке в поисках ленточки, чтоб перевязать сверток, и пошла к подруге сестры.
— Уехала, — сказала та с улыбкой, но, увидев, что Клава смотрит на пальто Софьи, висящее на вешалке, поправилась: — Ночью уезжает.
— Могла бы и проститься, держать не стали бы. Передай вот это ей от меня. Да скажи, если вздумает вернуться, — мало ли что бывает, — отца пусть не боится, место для нее всегда найдется. — И, чувствуя, что Софья где-то рядом, за дверью, крикнула: — Софья! Блузку носи на счастье. Дарю от чистого сердца. — Подождала минуту. — Хочу, чтоб сестрой считала. — И все-таки не получила ответа.
Боясь, что крикнет что-нибудь обидное, не ушла, а вырвалась из дома. «Ах, ты, паразитка», — выругалась дорогой. Шла и все сильней и сильней нарастало раздражение от того, что вот не нашел себе молодой, способный человек дороги и может стать несчастным, когда ведь все могло быть иначе, когда в жизни сотни дорог, только знай иди, иди куда хочешь, иди честно, радостно. Ну что за люди? Неужели не видят, не понимают?
Замедлила шаги, чтоб успокоиться. Пришла, но прежде, чем войти в дом, постояла в саду, долго глядела в спокойное, глубокое, звездное небо, и все случившееся показалось незначительным, все думы бесполезными… И до боли загрустилось о мирной, тихой жизни. Не для себя только, а для всех.
Через окно, в слабо освещенной комнате было видно, как Витюшка, сидя на столе, — так ему было теплее, — упорно старался выправить молотком стальную стружку, которую она принесла ему из депо. «Ох ты, мое наказанье. Насорил, намусорил. Все что-нибудь да выдумывает, вытворяет. Доску догадался подложить, чтоб стол не портить… Боится, что ругать буду».
Взглянула на темное, без огня окно отца, и, как горький дым, дошла до нее, вспомнилась его боль и обида.
Когда вошла к нему, он лежал маленький, сжатый в комок, болезненно сморщился, когда она зажгла свет и заговорила об ужине. Потом, не отнимая от лица рук, которыми закрылся от света, заговорил, словно насильно выталкивая из себя каждое слово:
