Вокруг меня закружилась поразительная суета. Студенты разговаривали, читали, бежали на занятия. Теоретически я был одним из них. Но не совсем. Три года я существовал в пузыре товарищей по команде и персонала.
Кто были все эти незнакомцы, развалившиеся на своих одеялах, бросающие свои фрисби и размахивающие планшетами? Их было так много, и их деятельность была не поддающейся расшифровке, эти тридцать тысяч душ, преследующих чуждую мне цель: получение образования.
Моя учеба была полным провалом. Я не видел, как я смогу закончить учебу, если не остаться еще на три года.
Я направился в Толман Холл, здание психологического факультета, и взглянул на его изрытый кратерами фасад. У меня было больше психологических блоков, чем у кого-либо другого. Целых два класса. Один из них вел добродушный, энтузиаст по имени Пол Сандек, сам бывший игрок в баскетбол в колледже. Мы несколько раз болтали после игр. Я никогда не был в его приемных часах, не говоря уже о том, чтобы довериться ему. Я тогда не знал, что его игровая карьера, как и моя, закончилась травмой.
Я едва мог вспомнить имена других моих профессоров.
Я сверился со справочником, поднялся на второй этаж и прошел по мрачному коридору. Дверь Сандека была закрыта. Услышав его хриплый смех, я повернулся, чтобы уйти; передумал и нацарапал записку на его доске.
Дверь открылась. Сандек высунулся, телефон прижат к рубашке. Клей.
Какой приятный сюрприз.
Я сказал ему, что подумываю бросить учебу.
Он потер бороду. В те дни в ней было больше перца, чем соли. Он извинился перед человеком на другом конце провода. Ему придется перезвонить.
Потребовались летние сессии, два освобождения от курса и дополнительный семестр, но под его руководством я закончила обучение. В течение тех месяцев, пока Люк разваливал нашу семью, Пол брал меня к себе, приглашая меня домой на ужин, где его жена Тереза, профессор бизнес-школы, выставляла огромные порции мусаки или цыпленка каччиаторе. После этого я сполоснула посуду и передала ее их дочери, длинноногой светловолосой старшекласснице
по имени Эми, чтобы вставить в посудомоечную машину. Уборка была так же важна, как и еда.
Так поступали нормальные люди, а мне было нужно что-то нормальное, вроде переливания крови.
Однажды вечером, после того как Эми ушла наверх делать домашнее задание, я сидела с Полом и Терезой в гостиной, и они допрашивали меня об оставшейся части моей жизни. Одно дело — получить диплом, совсем другое — найти цель.
Что меня интересовало? Что меня волновало?
Поначалу у меня не было ответа. Каждый выбор, который я делал с четвертого класса, отражал целеустремленную цель — играть в профессиональный баскетбол. В его отсутствие я сталкивался с экзистенциальной пустотой.
Мои родители разделяли эту цель. Я говорю это отдавая им должное. Моя мать, в частности, была неутомима. Она возила меня на каждую тренировку; ездила на каждую игру, домой или по дороге. Ее лицо было первым, которое я увидел в палате восстановления, когда проснулся после операции, и она сопровождала меня на физиотерапию несколько раз в неделю. У нее были свои причины окунуться в роль спортивной мамы. У меня было светлое будущее, и было проще и полезнее вкладываться в него, чем пытаться остановить ухудшение состояния Люка. Однако, если бы у нее был выбор, я сомневаюсь, что она бы предпочла провести свои сороковые годы, едучи во Фресно, чтобы кричать во весь голос. Как и любой другой нарциссический подросток, я никогда не спрашивал ее разрешения. Я хотел того, чего хотел, и она тоже начала хотеть этого.
Затем я перестал этого хотеть, оставив ее смотреть в собственную пустоту.
На каком-то уровне она должна была чувствовать себя обманутой: она поставила на лошадь, которая оказалась хромой. Сделав это, она также подвела моего брата. Новое, непоколебимое убеждение овладело ею. Она могла бы вернуть время; она могла бы и спасла бы его.
Но он вырвался из стойла и пустился на волю.
—
В 2005 ГОДУ ЛЮКУ было двадцать три. Он работал за минимальную зарплату, нелегально или вообще не работал. Он часто переезжал, бросая одну немыслимую жизненную ситуацию ради другой. Он спал в своей машине, если она у него была. Он спал на улице.
Теперь он рассказывает эти истории так, словно они произошли с кем-то другим.
Оглядываясь назад, я чувствую вину за то, как мало я думала о нем, и печаль от того, что пришлось пережить моим родителям. Не то чтобы они забыли о нем, и моя мама периодически давала волю своей боли. Сидя рядом со мной на физиотерапии, она зевала, а когда я спрашивала, все ли с ней в порядке, она признавалась, что не спала всю ночь, вытаскивая Люка из тюрьмы. Или что он внезапно появился через месяц, попросив несколько ночей пожить в нашей старой комнате.
В ее голосе слышалось унылое смирение, словно он был протекающим краном.
Я всегда уговаривала ее не пускать его. Она всегда это делала, хотя знала, что он скоро исчезнет вместе с деньгами из ее кошелька.