Это был неприятный толстый человек в темном костюме — Лорента увидела его, когда мужчина с полосами на лице помог ей сесть, а потом и вовсе поставил на ноги, из-за чего она едва не рухнула на пол.
— Нужно дать ей время прийти в себя, — Сказал он, удерживая девушку от падения.
— Отведем ее в комнату, — Кивнул толстяк и двинулся к выходу из зала.
Человек с полосами на лице, держа Лоренту под локоть, последовал за ним. Ноги не слушались девушку, при первом шаге они едва не подкосились, а после стали такими тяжелыми, что она едва могла их передвигать.
Зачем, зачем они тянули ее куда-то?
Все, что ей хотелось — это провалиться в глубокий, крепкий сон, лишенный даже намека на видения. Просто покой и тишина. Ничего более.
Но человек тащил ее за собой, довел до лестницы и потянул наверх, несмотря на вялые неразборчивые возражения, которые она повторяла, даже не осознавая этого. Ей все еще было страшно, страшно настолько, что от ужаса замирало сердце.
На ступеньках человек все-таки не удержал ее. Лорента упала, но даже не почувствовала удара. Потому что оно вернулось.
“Им не сломать меня” — твердил себе Вэйл, метаясь в пучине собственного страха. Они уже добрались до самого дна, показали ему убийство Лилит с точностью до секунды… и он выдержал это. Не дал их приторной лжи добраться до цели.
И не даст впредь.
Он не владел своим телом и разумом полностью, но пришел в сознание настолько, чтобы понимать, что почтенные сыны проворачивают с ним в реальности, пока он бьется в конвульсиях, привязанный к столу.
Вэйл отчетливо чувствовал иглу, что вонзилась ему в вену в районе сгиба локтя. “Скорее всего, антидот”, — решил он, потому как времени прошло немало. Полосатые ребята уже должны были сообразить, что худшими моментами своей жизни он насладился сполна и пора бы немного разбавить эту бочку дерьма сахарком.
Но ему еще надо было подействовать, а пока…
Ну уж нет!
Он не желал переживать это снова — тем более, в столь мелких подробностях. Минуту назад у Вэйла еще было недостаточно сил, чтобы воспротивиться токсину, но сейчас он обязан был попробовать.
“Я знаю,
Подсознание его, несмотря на полный раздрай в душе своего хозяина, было страшно упорядоченным местом. Никакой путаницы, строгий хронологический порядок. Вэйл мог бы стать историком, родись он на какой-нибудь институтской колонии вроде двадцать четвертой. Архив собственных воспоминаний — запыленный, почти заброшенный, все еще был в идеальном состоянии.
И принадлежал ему, Вэйлу Кертену, а не какому-то веществу, которому вздумалось раскрывать папки именно там, где содержалось больше всего дряни.
Он знал, что токсин покажет ему дальше, а потому взял и опередил его — открыл записи того самого последнего года на “Темной дыре”, сразу после того, как он сдрейфил застрелиться, но не сдрейфил пустить свою жизнь под откос.
Тот Вэйл был тем еще засранцем — как он умудрился не нарваться на пулю или на каких-нибудь остервенелых костоломов с каменными кулаками, оставалось только гадать — и это при том, что временами он и вправду искал смерти. И каждый раз она поворачивалась к нему задницей.
Нет, конечно, за тот год его колотили больше, чем за всю жизнь до этого, но, видать, спивающийся, обкуренный пират с откровенно поехавшей крышей мог вызвать жалость даже у самых отъявленных отморозков.
Неплохо выживанию Вэйла поспособствовал и Нильс — как-никак, прищучить человека из его экипажа значило нажить себе врага в лице капитана крупнейшего пиратского судна, а этого не хотели ни в одном порту.
Вот и выходило, что ухайдохать пилота, который пустился во все тяжкие после того, как собственными руками взорвал свою без пяти минут невесту, мог разве что сам Нильс — или его сынок — но оба они вместо этого стали считать своим святым долгом вправить ему мозги. Конечно, там тоже не обходилось без мордобоя, но того Вэйла пилот в любой другой момент своей жизни отмудохал бы и сам из-за одной только его ничтожности.
И ведь это продолжалось не месяц и не два — спустя полгода Вэйл даже стал думать, что это никогда не кончится: Нильс терпел его выходки, выгораживал перед экипажем и даже не думал о замене, хотя идиоту было понятно, что такой Вэйл как пилот никуда не годен.
Ему бы просохнуть на пару дней и сложить два и два, чтобы понять, где собака порылась, но он так самозабвенно утонул в ненависти к себе, что не допускал даже мысли, которая прежде была чем-то общеизвестным.
Нильс Конлан ничего не делает просто так.
Это придет ему в голову несколько месяцев спустя, в редкий момент просветления между попойками, когда он заметит вдруг, как складно в тот день все вышло: например, то, что Лилит оказалась в порту, где уже несколько месяцев не работала, именно в тот день, когда местным бандам вздумалось делить территорию, и то, как легко Вэйлу сошла с рук смерть Скотти Болда — человека откровенно не последнего ни для мафии, ни для всей тридцатой колонии.