Экран вспыхнул, сменяя кадры с точностью выверенного монтажного плана, в котором не осталось ни секунды случайности, ни одного кадра, который мог бы натолкнуть на сомнение, ни единой детали, не вписывающейся в общую картину. Роскошный зал, залитый золотым светом люстр, сиял величием и безупречностью, представляя собой символ власти и богатства, пространство, созданное для того, чтобы подчеркнуть статус его гостей, а теперь ставшее местом, где совершилось преступление, подробности которого врезались в сознание каждого, кто смотрел этот эфир.
Блеск хрустальных подвесок, ряды идеально накрытых столов, зеркальные отражения на полированном мраморе – всё это создавало ощущение неизменного порядка, структурированности, но затем в эту безупречность ворвался хаос. Кровь на белом мраморе, растекающаяся густыми линиями, размывающая границы, оставляющая чёрные тени в местах, где она впиталась в пористую поверхность, сделала это пространство другим, необратимо изменённым. Тёмные следы на подоле платья, смазанные отпечатки на гладком полу, брызги, застывшие на выбитых бокалах.
На экране мелькали лица – паника гостей, застывшие в ужасе выражения, расфокусированные глаза людей, пытающихся осмыслить произошедшее, охваченных парализующим страхом. Кто-то закрывал лицо руками, кто-то пятился назад, кто-то кричал, но слова терялись в общей неразберихе. Официант уронил поднос. Тарелки упали, а звон разбитого стекла смешался с топотом ног, с шумом сдвигаемых стульев, с тяжёлыми вдохами тех, кто стоял слишком близко к телам, не зная, куда отступить, не зная, как реагировать.
Ведущая сделала паузу, позволяя зрителям переварить увиденное, прежде чем перейти к следующему кадру, в котором полицейские оцепили здание, отсекая случайных людей, не давая свидетелям приблизиться, и не позволяя журналистам прорваться за жёлтые ленты, натянутые у входа.
Их руки лежали на рациях, мелькали быстрые взгляды, слаженные движения, а за их спинами – охваченная шоком толпа, где каждый хочет понять, что именно произошло. Но никто не знает, потому что слишком много версий, эмоций. Слишком много несовпадающих фрагментов, которые теперь должны сложиться в одну единственную историю, официальную, утверждённую.
Катя смотрела на это и не чувствовала ничего, кроме ледяного осознания того, что всё, что было до этого момента, всё, что она пережила, что запомнила, что хранила в себе, теперь перестало существовать. Заменилось выверенной версией, которую показывали миллионам, превращая её в женщину, которая совершила преступление, но не в жертву, которая выжила.
Катя продолжала смотреть в экран, не отрывая взгляда, но не потому, что хотела услышать очередные обвинения в свой адрес, а потому, что каждое слово ведущей звучало так, будто запечатывало её судьбу, превращая её историю в хронику безумия, в рассказ о человеке, потерявшем связь с реальностью, в очередной случай патологического расстройства, в который никто не собирался вникать. Голос диктора оставался ровным, спокойным, безразличным, лишённым малейшего намёка на сомнение в том, что она произносила, и именно это равнодушие звучало страшнее любых обвинений.
– Перед задержанием девушка кричала, что стала жертвой чудовищного эксперимента, устроенного её тестем Петром Клюевым и его сыном Артёмом. Она заявила, что их целью было моральное и физическое уничтожение участников некой игры, в которой людей заставляли делать страшные вещи, а тех, кто отказывался, убивали.
Эти слова прозвучали буднично, будто очередная сводка новостей, в которой описывается то, что никого уже не удивляет, потому что человеческая жестокость давно стала нормой, стала чем-то, что заполняет экраны каждый день, мелькает в лентах соцсетей, обсуждается в ток-шоу, но остаётся всего лишь очередным информационным поводом, который на следующий день будет вытеснен чем-то новым.
Катя чувствовала, как холод пробирается под кожу, растекаясь по телу медленным, вязким страхом, но не тем, что заставляет сердце бешено колотиться, а тем, что сковывает изнутри, делая каждое движение ненужным, потому что двигаться уже некуда, бороться уже бессмысленно.
Она смотрела на изображение, на слова, которые появлялись в бегущей строке внизу экрана, на выражение лица ведущей, в котором не было ни отвращения, ни гнева, ни сочувствия, только бесконечная нейтральность, подчёркивающая, что её история не имеет веса, что её слова не заслуживают внимания. Она – всего лишь очередной преступник, говорящий то, что говорят все преступники, пытаясь оправдать себя перед судом, которого не будет.