В какой—то момент она потеряла контроль полностью.
Оргазм накрыл её, как лавина, размазывая границы времени, пространства и её собственной личности. Она дрожала, стискивая простыню в кулаках, растворяясь в белом шуме собственного восторга.
В ту же секунду, когда её сознание вспыхнуло и померкло в ослепительном блаженстве, Семён простонал что—то нечленораздельное и обессиленно прижался к её спине.
Их стоны, слившиеся в одном странном аккорде – тяжёлом, натужном, почти победном – наполнили номер странным, неестественно торжественным эхом.
Пружины кровати издевательски хрюкнули в такт последнему спазму их вздохов.
Кляпа, захлёбываясь смехом и счастьем, выдохнула у неё в голове:
– Валюша… Ты даже не представляешь, что мы только что натворили… Если нас теперь не заберут в Рай под белую простыню – я лично требую компенсацию в виде месячного абонемента на твоё тело!
Валя шла по коридору, цепляя подошвами липкий линолеум, который под ногами звенел, будто натянутая нервами кожа. После испытаний в компании Семёна её ноги дрожали, мысли прыгали, а душа выглядела как истерзанный коврик у входа в общественный туалет.
Вернувшись к своему номеру, она только мечтала о простом: закрыться изнутри, сесть на кровать, завернуться в одеяло и вытащить из головы Кляпу, как занозу.
Но открыв дверь, Валя замерла на пороге. В центре комнаты стоял человек.
Вернее, фигура, облачённая в серо—зелёный комбинезон с надписью на спине «Санаторий. Отдел особой обработки», с огромным баллоном за спиной и распылителем в руках, из которого вяло вытекала едкая вонь.
Лицо его скрывала маска с круглым фильтром, а глаза сверкали с такой тревожной осознанностью, что сразу становилось ясно: перед ней не обычный дезинсектор.
Это был человек, переживший встречи с тем, о чём нормальные люди предпочитали не говорить.
Фигура повернулась к Вале, щёлкнув вентилем на баллоне.
– Спокойно, гражданочка, – произнёс голос, сиплый, будто пропущенный через полтора литра креозота. – Спасаю вас. Очищаю территорию от сущностей.
Валя моргнула, но стояла молча.
– Они повсюду, – продолжил дезинсектор, подходя ближе. От него пахло чем—то средним между керосином, рыбой и детскими страхами. – В коридорах, в душевых, в ваших подушках…
Он доверительно понизил голос:
– В людях.
Рука Валентины невольно потянулась к дверной ручке.
– Вот недавно был случай, – оживился он, приняв театральную позу охотника на демонов. – Тётка обычная, приличная, в халатике, книжку в фойе читала… А внутри сидело… – он сделал паузу, шипя от важности момента, – что—то зелёное, дикое и похотливое!
Его глаза при этом засверкали так, что лампа на потолке будто моргнула от страха.
Валя медленно кивнула.
– Похотливое, – повторила она глухим голосом.
– Да, – с жаром подтвердил дезинсектор, – снаружи тётка, а внутри сущность! Руки тянет! Глаза блестят! Ноги сами пляшут!
Он потряс распылителем в воздухе, как факир погремушкой.
В голове у Валентины Кляпа уже задыхалась от смеха, истерично хрюкая и хлопая себя по воображаемым коленям.
Валя, не отводя глаз от фигуры в комбинезоне, медленно отступила за порог.
Мир за спиной казался одновременно более безопасным и гораздо более логичным, чем всё, что происходило в этом санатории последние сутки.
Улыбнувшись так, как улыбаются люди, увидевшие на детском празднике Человека—Паука в состоянии острого белого горячего, Валя тихо произнесла:
– Я верю.
И, прикрыв дверь, добавила уже сквозь щель:
– И дверь я закрою… для вашей же безопасности.
Дверь с лёгким щелчком встала на место, отсекая её от безумного визга распылителя и едва различимого бормотания о зелёных сущностях, захвативших санаторий.
Валя оперлась лбом о панель двери, выдыхая с такой усталостью, будто только что отбивалась от нашествия варёных осьминогов в музее восковых фигур.
Внутри головы Кляпа торжественно возвестила:
– Валюша, я тебя поздравляю! Теперь мы официально не просто пациентки санатория – мы его последний бастион разума! Всё остальное уже занято фейковыми санитарками, обкуренными бабушками и тараканами с лицензией на душу!
Валя, не в силах ответить, только улыбнулась. Она знала: впереди будет ещё хуже. И знала – останавливаться поздно.
На следующее утро, когда за окном моросил дождь, унылый, как старческий кашель, Валентина проснулась в санаторной комнате, пахнущей пережёванной валерьянкой и тёплой пылью. Комната напоминала застрявшее в прошлом веке фото: кровать с матрасом, тонким, как последний лист осеннего клёна, зеркало с трещиной поперёк стекла – будто сама реальность не выдержала и решила лопнуть – и шкафчик, у которого дверца уныло покачивалась, словно потеряв веру в жизнь.
Валя, слипшимися ресницами моргнув пару раз, безрадостно осмотрелась. Душа отказывалась верить, что это всё всерьёз. Где—то в глубине сознания ещё теплилась робкая надежда, что это сон, причём сон второсортный, снятый без бюджета, на задворках воспалённого мозга.
