Соседка, вернее существо, занявшее соседнюю кровать, уже бодрствовала. Пожилая дама в огромных очках, по величине сопоставимых с тарелками для ухи, перебирала карты Таро, щёлкая их, как кости древнего гадального домино. У дамы был вид человека, который в любой момент мог начать читать заговор на исцеление старых носков.
Увидев, что Валентина открыла глаза, старушка мгновенно расправила плечи, словно гигантский мотылёк на старте, и проникновенно сказала голосом, в котором смешались торжественность похорон и бодрость рекламного агента:
– Я – Нинель Павловна. Бывшая гадалка. Специалист по карме, любовным порчам и восстановлению энергетических пробоин через пельмени. Хочешь, расклад сделаю на твои любовные неудачи? Акция. Для новых пациентов бесплатно.
Кляпа в голове Вали прищурилась и смачно протянула: «Валюша, если эта бабка тебе карты тасует, то скоро и тебе придётся кого—то потасовать – только не руками, а всем телом да на радость вселенной! Готовься стонать, как занавеска на сквозняке!»
Валентина, ещё не до конца проснувшись, только вяло мотнула головой. В её планах на утро не было раскладов, заклинаний и иных форм добровольного саморазрушения. Единственное, чего хотелось, – это раствориться в воздухе, превратившись в аморфное пятно, которое даже бдительная Нинель Павловна не смогла бы достать своими магическими щупальцами.
Но отказ только распалил старушку. Она загадочно улыбнулась, словно знала все пошлые тайны вселенной, и, закатывая глаза к потолку, с надрывом возвестила:
– Вижу! Вижу высокую встречу! Брюнет в белом халате! Судьба. Страсть. Укол адреналина прямо в сердце.
Сказано это было с такой апокалиптической убеждённостью, что Валя невольно дёрнулась, уронив на пол тонкий облупившийся стаканчик с остатками вчерашнего компота.
Кляпа, не дремавшая даже в утреннем оцепенении, захихикала у неё в голове, смачно, по—змеиному:
– Ну что, Валюша… Похоже, твой сексуальный гороскоп на сегодня только что утвердили на пленуме богов абсурда!
Валентина зажмурилась. Вдохнула. Выдохнула. Поняла, что назад дороги нет: если уж сама судьба, с треском тараня психику, указывает на «брюнетов в белых халатах», значит, либо приключения грядут, либо снова дурка, но теперь официальная.
Нинель Павловна между тем неторопливо тасовала карты, словно собираясь вытащить на свет божий ещё одну душераздирающую весть, а за окном редкий, серый, безнадёжный дождик стучал по карнизам, отбивая марш по разбитым нервам.
Завтрак в санатории напоминал репетицию конца света, тщательно замаскированную под культурное мероприятие для людей с пониженным уровнем требований к реальности. Столовая, обшарпанная, с облупленными стенами и запахом вчерашней манной каши, расплывалась перед глазами Валентины, как тяжёлое, тягучее пятно тоски.
За одним столом обосновалась стая дам в театральных шалях. Лица напоминали обложки пыльных программок, с которых только что стряхнули забвение. Каждая, размахивая руками и шевеля нарочито трагичными губами, декламировала монологи из несостоявшихся спектаклей. Надрыв стоял такой, что даже старая батарея у окна уныло всхлипывала от стыда.
– Ах, жизнь моя – либо сцена, либо темница! – вскрикивала особенно упитанная мадам, щёлкая перстнями так, словно пыталась дирижировать собственным крахом.
В другой части зала, менее активной, но не менее опасной, кучковались вдовы. Эти вели тихую, но упорную дуэль на тему: чей покойник был вреднее, скупее и громче храпел. Споры то затухали, то разгорались вновь, подобно старой угольной печке: без искры веселья, но с устойчивым чадом недовольства.
Валентина, крадущаяся между столами с подносом, уставленным унылыми остатками холодного омлета и подозрительно серыми сосисками, старалась стать невидимой. Спина согнулась в родной сутулости, походка превратилась в неслышное крадущиеся перемещение в стиле «я просто часть мебели, не обращайте внимания».
Выбрав столик в углу, за которым никто не сидел и откуда было удобно, в случае чего, сбежать, Валя осторожно опустилась на жёсткий стул и уткнулась в тарелку, притворяясь, что занята важным ритуалом изучения географии жира на поверхности каши.
Но удача, как всегда, отвернулась от неё в самый неподходящий момент.
К столу с решимостью паровоза на спуске подкатилось облако духов «Ностальгия по МХАТу», внутри которого маячила пышная дама лет шестидесяти. На ней был сиреневый шёлковый платок, сверкавший, как знамя проигранной революции, и выражение лица трагической вдовы по собственной карьере.
– Милочка, – с бархатной тяжестью начала она, опускаясь на стул напротив Валентины, – знаете, кто сломал мне судьбу? Фаина Георгиевна Раневская. Да—да. Именно она. Выиграла роль, которая должна была быть МОЕЙ!
И тут полилось.
