Клятва графа Калиостро полностью

Никанорыч с Люськой дождались, пока враг успокоится и заляжет у комода, неслышно открыли дверь и прокрались в прихожую. Хочешь, не хочешь, а возвращать хозяина надо. Артемий лежал, вытянув лапы, и шумно вздыхал, как умеют вздыхать собаки только этой породы. С высоты домовяцкого роста он выглядел устрашающе.

- Батюшка, - робко позвал Никанорыч, - ты только не рычи…

Пока беднягу гоняли по коридору, скользя лапами по линолеуму и врезаясь во что подвернется, Люська взяла хозяйский телефон и, понятия не имея, как им пользоваться, тыкала во все кнопки подряд в надежде, что хоть кто-нибудь отзовется.

- Алё! Пап? Алё! Папа?.. Тебя не слышно! Алё!

Лабрадор затормозил, впечатавшись носом в шкаф, замотал головой. Мгновение, и у шкафа сидел, потирая лоб, пыльный Воропаев. Он выхватил из ручек Люсьены сотовый и ответил Пашке. Закончив разговор, он попросил прощения у Никанорыча и поплелся в ванную хлебать воду из-под крана. Способ спасти Веру увяз во внезапно навалившейся усталости.

Он уснул прямо там, на резиновом коврике, а проснувшись, ощутил досадную боль в горле. Было непривычно холодно, по коже расползались мурашки. Кое-как поднявшись на ноги, Артемий наспех умылся и поковылял к спальне. Мысли путались. Голова кружилась всё сильнее, холод плавно перерастал в озноб. Что за ерунда?! Он же не болеет! Зимой сливы из морозильника трескал, и хоть бы хны...

Вера сидела, обняв себя руками и свесив ноги с кровати, будто собиралась встать.

- Привет, - пробормотал Воропаев и закашлялся. – Ты не видела какое-нибудь одеяло?

Она вскочила, как ужаленная. Схватила его за руку.

«Почему тебе так холодно? Что случилось?»

- Я не...

Сообразив, что ничего путного не услышит, Вера приложила палец к его губам, пощупала лоб. Ахнула.

«Ты весь горишь! Я почему-то чувствую тебя. Господи, как же холодно!»

Дальше он плохо помнил. Какая-то Джомолунгма одеял и пекло, как в геенне огненной. Хотя утверждать наверняка он бы не стал: никогда там не был. И вот, пожалуйста, пригласили на экскурсию! Где-то поблизости должны обретаться котлы с раскаленным свинцом... А вот и они. Занырнуть, что ли, раз подходящий случай выдался?..

… - Что она показывает, Никанорыч? Пирамиду? Извержение вулкана?

- Чайник, балда Ивановна! Чайник грей!

Мама, молодая, красивая, а рядом отец. Не такой, как на карточке, а такой, каким Артемий его помнит. Гуляют по парку, смеются, машут ему.

- Иди сюда! – кричит мама.

- Чего застыл? Не признал?

На дворе стоит такое знойное лето, что жарит не по-детски. Как они только в одежде этой? Сапоги, пальто… Странные.

- Петя, не мучай ребенка, - строго говорит мама. – Мы еще ботинки из комиссионки не забрали. Вот зачем ты слона в зоопарк сдал? На автобусе придется ехать…

- А зачем он весь парацетамол сожрал? – возмущается папа. – Анальгина ему мало?

Из трамвая выходят Вера и Крамолова, под ручку, как задушевные подружки. Не замечая Воропаева, идут к пятиметровому памятнику какой-то старой бабе, возлагают цветы и падаю ниц. Воют на разные лады, кланяются.

- Опять эти ненормальные, - качает светлой головой мама. – Вопят всё, дуры. Памятник Бестужевой давно пора сменить…

- Точно, - соглашается папа. – Рука почти отвалилась. И вообще сейчас в моде авангард. Йога там или пилатес…

Какой нафиг пилатес?!! Надо брать Веру и пулей отсюда. Вон Крамолова уже о постамент головой бьется. Надо ей «Скорую» вызвать…

- Опять бредит, матушка. Про скорую что-то.

Пылающего лба касается ледяная ладонь. Тяжкий вздох, какое-то движение.

- Полотенце неси, Люська.

- Сама вижу, старый дурень! – шорох и жестяное звяканье.