Клятва и клёкот полностью

Глупая птица! Досада и злость так заиграли внутри, что она выхватила короткий нож и метнула его в ближайшее бревно. В пра-а-аздник сбегут, в День птиц, что близился и напоминал про посвящение. То самое посвящение! Их собратья погибли в пламени, а Зденка, глупо улыбалась, потому что Дербник впервые обнял ее.

До сих пор и мерзко, и приятно. А ведь она до самого конца не верила, что Сытник бросит их в зачарованный костер и заставит сменить обличье. Даже когда пила отвар, который Любомила мешала совиными и соколиными перьями.

Позже Зденка злилась, не понимая, как можно было называть это праздником. Охочий до зрелищ народ гулял, пел, кружил по ярмарке, а после смотрел, как птенцы мучились у капища. Выживших приветствовали – и это тоже казалось жестоким. Зденка помнила, как вокруг них с Дербником выросла толпа, улюлюкающая, гудящая, ждущая невесть чего. Лес рук тянулся к ним, испуганно дрожавшим – а потом раздался громогласный крик Сытника, и люди разбежались.

Даже теперь Зденку пробирал озноб. Хорошо хоть в этот раз посвящения не будет – нынешние птенцы совсем слабые, а других нет. Соберутся, разгуляются на всю ночь по Гданецу, похвалят князя за то, что когда-то решил создать птичник, и поднимут кружку-другую с брагой, сбитнем или медовухой.

– Чего это ты ножами раскидалась? – хмыкнул Пугач.

Зденка вздрогнула: шагов она не слышала. Из воздуха вырос, что ли?

– Занимаюсь вот, – нахмурилась Зденка.

– Не слышала чего? – прищурился он.

Зденка бросила взгляд на Дербника. Тот вышел из терема и растерянно озирался. Выглядел он так, будто не к княжне ходил, а бился с чудовищем – помятый, угрюмый, ссутулившийся.

– Ничего, – пожала плечами. Ничего, что можно было сказать, не опасаясь.

– Гляди в оба, – отрезал Пугач и исчез, словно морок. Тьфу, чародей паршивый!

Зденка взяла в руки лук и призадумалась: а что вдруг и впрямь чародей? Посвящения-то он не проходил, птицей оборачивался, да и появился как-то странно, невесть откуда. Только Сытник Пугачу почему-то доверял, и это удивляло всех.

Дербник завалился на сеновал и глядел в небо. Взгляд у него был затуманенный, хмельной. Заморочила голову княжна! Опять схватила за сердце и не отпускала – а Дербник и рад. А ведь Черногорье – то не шутки, а самая настоящая погибель.

Зденка выпустила стрелу, другую, еще одну – и все мимо. Не сбила ни одного мешка, что висели вместо голов. Силы в руках не было, да и целиться не особо хотелось. Сердце покалывало, нехорошо так, тоненько. Ай, псы с ними! Не будет от нее толку!

Зденка собрала стрелы по двору, сложила в колчан и поплелась к травнику. Прежде чем повернуть – не выдержала, снова взглянула на Дербника. Тот по-прежнему глядел в небо, но уже с ухмылкой. Тьфу! И она не лучше! Зденка выругалась и отвернулась.

Травник у них появился странный, но толковый. Полседмицы назад заварил мяты от души, так, что дым разнесся на всю светлицу и стражники закашлялись. Зато от сердца отлегло – все беды разом забылись и Зденка придремала среди охапок трав и горшков с отварами.

– Отдыхать тебе надо, не дело это, – качал головой Дивосил. – Ты всю себя выжимаешь, а как беда придет – не справишься, потому что все ушло, утекло водой.

Он лепетал еще что-то про жестокость Сытника и грубость, которой был пропитан весь птичник. Зденка кивала, а сама мало что понимала – ее несло сквозь теплый молочный туман в вечное лето, туда, где гуляли стада Велеса. Было так хорошо, так мягко и легко, что Зденка дала себе слово заглядывать к Дивосилу почаще.

Всяко лучше, чем кидаться злым зверем на Дербника. А так хотелось! Аж руки чесались и тянулись к нему, желая схватить за волосы и стукнуть изо всех сил о бревно, приговаривая: «Очнись, глупец замороченный!»

Нет, нельзя, Зденка и без того слишком часто злилась на Дербника, била с болью и яростью, мол, на, прочувствуй. Наверное, хорошо, что глупый, иначе бы понял, и пришлось сгорать со стыда.

– Дивосил! – Зденка постучалась к травнику. – Не боись, открывай.

За дверью раздалось ворчание Любомилы. Ведунья подошла к порогу, открыла, оглядела Зденку и молча пропустила внутрь. А там – о боги могучие! – словно злой дух пронесся: все горшки были опрокинуты, травы валялись вперемешку, а Дивосил полулежал на лавке и всхлипывал.

Видимо, устало горе топтаться у ворот.

– Что чародеи, что перевертыши, – Любомила толкла травы в ступе, – все одно. Хотя птицы-то наши себя не жалеют, оттого у них души такие искалеченные.

– Души? – Дивосил с сомнением взглянул на Любомилу.

– А ты думаешь, чего они к нам бегают? – Ведунья отвлеклась, схватила стебелек прикрыш-травы[22], повертела так и сяк и пере-ломала пополам. – Телесные раны сами лечат, а к нам вот за мятой да прикрыш-травой ходят.

– Может, с князем поговорить? – Дивосил отвернулся, собираясь осмотреть горшки с настоями.

– Без толку, – Любомила бросила в ступу засушенные травинки и принялась замешивать. – Сытник в их сердцах такую тревогу посеял, что даже целого поля мяты не хватит, чтобы вытравить да успокоить.