Дивосил нагнулся, проверил настои, вдохнул горькую смесь, закашлялся и вернулся к лавке. Раньше он не верил, что может пригодиться в тереме – теперь чувствовал: не зря князь отправил его помогать ведунье. Да и – чего самому себе врать-то? – среди охапок, отваров и настоев становилось спокойнее. Как будто запахи убаюкивали и прогоняли тревогу подальше.
– Вижу, тебя тьма тоже потихоньку губит, – недобро прищурилась Любомила. – Глазки бегают, руки тянутся то к одному, то к другому, да никак не выберут.
– Я справлюсь, – отозвался Дивосил.
Любомила кивнула и вернулась к травам. У окна виднелся огарок. Дивосил вгляделся в него. Нет, это было домашнее пламя, прирученное – не то, что сожгло Ржевицу, не то, что терзало изнутри. Огарок согревал, освещал, не позволял утонуть среди мрака и холода.
– Э-э-э, – протянула Любомила, – так не пойдет. Послушай меня: с тяжестью на сердце ты ни себя, ни других не вытащишь.
Дивосил промолчал. Спорить с ведуньей не хотелось, да и огонек отплясывал так, что завораживал: подхватывал и кружил, согревая с разных сторон.
– Хочешь, отвар заговорю? Луна-то как раз увядает, – продолжала Любомила. – Выпьешь – и забудешь все, отчего душа болит. Будет туман – видимо-невидимо, а что за ним – не разглядишь.
– Нет, – резко ответил Дивосил. – Я хочу помнить.
Помнить, как оказался в тереме, помнить, какой ценой дастся им грядущая зима, помнить, что зерна становится все меньше. Да, Дивосил возненавидел бы сам себя, если бы беспечно ел и пил за столом, не жалея ни хлебных крошек, ни варенья.
– Гляди, как бы эта память тебя не сгубила. – Любомила высыпала измельченные травы в горшок. – В оба гляди, слышишь? Сильнее прошлого надо быть.
Любопытно: неужели никто до сих пор не спрашивал богов, почему? Сколько князей правили до Мирояра – и все как будто… ходили под мороком? Нет конечно, не было там никакого морока. Дивосил вспомнил записи, что хранились в тереме. Не морок – Совет постарался. Все уничтожил, запретил упоминать даже имя – и вот, воспоминания нагрянули лишь когда в скале образовалась трещина. А может, уже несколько. Но возможно ли это?
В дверь постучали. Любомила открыла. Дивосил повернулся – и чуть не вскрикнул: до чего же пришедший был похож на Лихослава из видений! Но нет, не мог же он спокойно разгуливать по столице!
– Чего пришел, а? – ведунья недобро покосилась на гостя. – Опять недобрые вести на крыле принес?
– Гляжу, у тебя помощник теперь? – гость взглянул на Дивосила и усмехнулся. – Не гляди зайцем, Пугач я. Из птичника.
– Точно, что пугач, – в голосе Любомилы засквозила злоба. – Вон как бедолагу напугал.
– Не гневайся, по делу я. – Пугач перестал ухмыляться, приблизился к ведунье и зашептал что-то на ухо.
Дивосил поначалу ничего не разобрал, но понял, что вести были недобрые: Любомила то вскрикивала, то ахала, хватаясь за сердце.
– Да ты ошалел! – не выдержала она. – Нельзя ведь! Никак нельзя раньше срока!
– Надо, – отрезал Пугач.
Ох и разгорелся спор между ними. Любомила то хваталась за травы, то садилась на лавку, кричала, а Пугач стоял на своем. Наконец Дивосил понял: Пугач просил ведунью подготовиться ко Дню птиц, наварить побольше отваров, заговорить, заворожить пламя и еще что-то, а та наотрез отказывалась.
– Сытник этого не одобрил бы, – буркнула Любомила. – И я не одобрю.
– Не одобряй, – пожал плечами Пугач. – Помоги только.
– Ни стыда ни совести, а! – снова закипела ведунья. – И не жалко тебе птенцов, а? Живые люди ведь! Весну обожди хоть!
– Не могу, – покачал головой он. – Или ты поможешь, или без тебя придется.
Пугач развернулся и вышел из светлицы. Любомила стукнула рукой по столу и воскликнула:
– Послали ж боги на мою голову!
Дивосил не спешил расспрашивать – решил обождать, пока успокоится. Да и самому потрудиться стоило. Он принялся заваривать мяту и ромашку, а заодно проверил полынный настой. Любомила меж тем села на лавку, достала шитье и начала выводить стежки. Зачем – непонятно, наверное, ворожба какая-то. А может, ведунья так дух успокаивала, кто ее знает.
Прошла лучина, за ней другая. Дивосил зажег новую свечу и выглянул в окно. Ох и высоко забрался Хорс! Летела его колесница над землей, а плащ то и дело скрывался под сизой бородой Перуна. Хмурилось небо – видать, решил разгуляться громовержец да спрятать за собой Хорса.
А внизу звенело железо, кричали птицы, сражаясь друг с другом. Среди них мелькали и простые витязи. Видимо, тоже захотели кулаки размять. Дивосил улыбнулся: пусть шумят на славу, кричат, не боясь ни грозы, ни ливня. Хорошо ведь, когда всюду гомон, а не тишина, грозная и несущая смерть.
– Вот ведь что творится, – заговорила Любомила, закончив возиться с шитьем. – И стежки не даются, неровными выходят. Не к добру это.
– Что хотел этот, – сглотнул Дивосил, – Пугач?
Чуть не сказал «лихой чародей».
