В корчме пахло хмелем и медом. Из левого угла несло костром – там горела лучина в светеце[23], отражаясь в мутной воде. Дербник дотронулся до плошки и тут же одернул себя, мол, все тебе ворожба мерещится, скоро оберегами будешь обвешиваться, как те чародеи. Корчмарь подал кружку с брагой, хмуро взглянул на Дербника и спросил:
– Что-нибудь еще?
– Ничего, благодарствую, – отозвался он.
Дербник присел на лавку и сделал глоток. Да, так было легче. И душа отдохнет, и тело расслабится. А то ведь прыгнуть в пасть безумия можно – столько всего творилось! Сперва княжну понесло в лихие края. Если честно, Дербник думал, что Марья придет в себя, поймет, что не ее это – скакать в седле, ночевать в сенях или овине, сидеть среди хмурых полуголодных смердов и есть похлебку из вареной репы. Но нет – чем больше узнавала Марья про дорогу, тем сильнее рвалась из терема прочь. Ай, тьфу! Неразумная княжна!
Еще и какой-то глупец в их птичник прокрался и попытался предупредить птенцов, мол, ждут их огонь и погибель. Те с перепугу подняли вой, перебудили всех. Проснулся и Пугач. Незнакомца-то след простыл, а птенцы молчали. Пришлось поднимать Любомилу спозаранку и просить ее заговорить светлицу, чтобы чужак не смог зайти без разрешения. Ведунья поохала, поспрашивала – и закляла порог.
Пугач из-за этого ходил сам не свой, злился, шикал, к Зденке вон лез, а те бледнела и тряслась вместо того, чтобы колкостями засыпать. А тут еще и День птиц! Все на ушах стояли, дым коромыслом, крики, лязги, драки… У Дербника голова шла кругом.
Вот и выбрался в корчму. Тихую, спокойную – только мужики у соседнего стола переговаривались. Говорили о шкурах да о том, что бобры недавно покинули местную речку.
Дербник пил брагу, с головой погружаясь в хмельной дурман. Ох и славно, ох и легко! Хоть в терем не возвращайся! Подумал – и мигом одернул себя, мол, нельзя о таком думать. Как-никак под боком у князя кормили хорошо, порой и яйцо лишнее перепадало, и кусок мяса. Не то что у других.
– Говорят, вечером кострище буде-ет, – протянул один мужик.
– Как не быть-то, – встрял в разговор корчмарь. – Вон уже ленты поразвешивали. Готовятся!
Дербник скривился. И костер будет, и угощения какие-никакие, и пляска на площади. Не зря с самого утра купцы начали съезжаться – ряд телег растянулся на главную улицу и радовал зевак. В такое время народ особенно хотел зрелищ, да и князю в радость отвлечь простых людей от забот.
На Дербника каждый раз накатывала тоска. Хотелось плеваться от гуляний и шума, а лучше – залезть в подпол и просидеть там до рассвета, закрыв уши руками, пока люд не разойдется. Но не несли его ноги в тишину и темноту, напротив – Дербник с остальными птицами шел на площадь, глядел на костер, вспоминал, как было
Каждую осень Дербник проживал это. А после снег ложился на плечи. Зима убаюкивала душу, укутывала воспоминания и нашептывала, что прошлое стоило оставить. Лишь бы пережить эту ночь, выдержать – а потом можно немного посидеть в тепле, если Огнебужские не вздумают ударить.
Дербник допил брагу. Жаль, закончилась. А больше нельзя, иначе совсем разморит.
– Еще, а? – взглянул на него корчмарь. Дербник отмахнулся и побрел назад.
У ворот детинца вовсю разгулялся народ. Пели, пили, плясали. Его самого какие-то девки попытались утащить в хоровод вокруг горы хвороста – пришлось увиливать, мол, по делу иду. Ох уж этот пир во время погибели!
В детинце купчихи и боярыни приказали выставить столы со снедью – угостить дорогих соседей, поделиться радостью, показать, что не скупые. Дербник тенью брел мимо, чувствуя запахи блинов, пирогов, печеного мяса, солений. Ах, как манило! Но нет, он не станет набивать пузо, только не в этот проклятущий день.
