Марья покраснела, Добрята хохотнул, а Дербник горделиво поднял голову. Как будто в этот миг они с княжной и впрямь были ближе обычного. Не чета она ни Огненке, в которой угадывалась прежняя красота, ни ее дочкам, румяным и с задоринкой в глазах.
– Абы кому не отдавай, – погрозил Добрята. – Да и ты, Яромила, абы с кем не водись. За кмета или витязя иди, во!
Ах, если бы он знал, кто перед ним! Дербник кивал, а сам думал: простому человеку Мокошьмать не подарила бы такого золота. Не было бы у Марьи нежной кожи, густых волос и певучей речи. Да и то уже не Марья, а так, чернавка, уголек, а не сверкающая монета, которую благословил сам Хорс.
С сытым животом беседа потекла живее. Добрята развеселился, начал сказывать про охоту – как ходил с мужиками в лес и заметил кабаньи следы, да только самого кабана не поймал. Зато им повезло выловить зайца и поделить его шкуру!
Краем глаза Дербник поглядывал на Марью. Та изредка вставляла слово-два и натянуто улыбалась. Эх, княжна-княжна! Ни выдохнуть, ни вдохнуть свободно – ртом болтай, а сам смотри в оба за ней да за припасами, а то ведь захочет оставить половину Добряте.
Лучина постепенно догорала. Огненка зевнула и встала. Девки ее тоже спохватились: принялись убирать опустевшую посуду. Марья завертела головой по сторонам. Горница была маленькой – две лавки да печь, в стороне чернела дверь, что вела в клеть.
– Уместитесь на лавке, а? – усмехнулся Добрята.
– Я в клети переночую, если пустишь, – как можно ровнее ответил Дербник. Нет уж, тесниться рядом с княжной он не будет.
– Ай, ладно, – махнул рукой хозяин.
Девок уложили на полати, Добрята и Огненка легли у печки рядом с ними, на соседней лавке Марья, с грубым покрывалом, без ночной рубахи и всевозможных обрядов, которые были у боярынь и родни князя перед сном. Ничего, может, повертится на лавке до прихода Хорса, а наутро скажет, мол, поехали назад, в теплый терем.
Сам Дербник прошел в клеть и лег на шуршащую солому. Она напомнила ему о птичнике. Всяко лучше, чем ночевать в лесу, человеком или птицей. Ветер, песни мавок, русалочьи гуляния, шорох то тут, то там – бр-р!
Что же будет после? Дербник не забыл об обещании отомстить Пугачу. Он надеялся разыскать Сытника и вернуться в столицу вместе с ним, а после потребовать у князя справедливого суда. Или погибнуть. Тоже неплохо – не придется видеть рожу Пугача, да и Зденка… Тьфу! Мог бы уже давно понять, что у нее на сердце одно зло.
Неспроста он звал ее Сипухой – паршивой и писклявой птицей! Ей еще не хватало длинного клюва. Она же всегда встревала в чужие дела: то замалчивала важное, то – наоборот. Однажды и вовсе рассказала Сытнику, что они – Дербник да еще пара добрых птиц – собираются долететь до вражеских стягов да порезать их когтями. Ух и досталось! Целую седмицу без хмеля сидели, среди полей да в холод! Вот и теперь: «Не пущу!» да «Не пущу!» Ха! Кто ж ее спрашивать будет-то?!
Недаром глазищи у Зденки колючие, недобрые, и язык ядовитый. Гнать такую подальше надо, иначе отравишься и помрешь.
Жаль птенцов. Сердце сжималось, стоило их вспомнить. Сытник такого не допустил бы – он бросал в пламя лишь тех, кто был уже готов, кто мог выбраться силой воли, с благословения Велеса. В конце концов, их укрепляли отварами за месяц до посвящения и за них молились, принося богам щедрые жертвы.
Дербник перевернулся на бок. Страшно было закрывать глаза – весь день пронесется ведь. Аж хотелось позавидовать Добряте, который жил спокойно в избе. Да только близилось полюдье, а у него и взять толком нечего. Наверняка род поможет – не бросит же своего.
У всех свои беды. Никого не обошли печаль да горечь.
«Сплети наши нити ладно, Мокошь-матерь», – взмолился Дербник. Он не привык просить без даров, но где же взять теперь? Если доведется поймать зверя по пути или достать рушник, то не обделит богов. Чем больше получит, тем больше отдаст. Да что уж там – за счастливую долю Дербник готов был все бросить в червонное пламя капища.
Жаль, такого скарба не сыскать на всем белом свете.
За городскими воротами метель рычала еще сильнее. Груша смирно бежала к повороту на большак. А Зденка думала, как будет искать Дербника. Наверняка оба переоделись и засели где-то неподалеку. Слобод вокруг Гданеца было видимо-невидимо, как грибов после дождя. Но дорога-то одна – широкая, длинная, не тонкая нить, а прямо-таки ожерелье.
Значит, заедет в ближайшую деревню и оставит Грушу, а сама облетит соседние слободы и затаится неподалеку. Если столкнется с беглецами, то… Эх, и что скажет? Зденка искала Дербника, но не представляла, с чего начнет разговор. «Птенцы выжили, но стали воронами?» или «Прости, я решила поверить Пугачу, спеться с ним, потому что он единственный, кто заговорил со мной по-человечески?»
Она поморщилась. Хуже только: «Я беспокоилась за тебя». Тогда точно не поверит и обругает. Может, они с княжной уже милуются и воркуют вовсю, а Зденка со своим кислым лицом испортит все.
