Метель била колюче, больно, пробирала до костей и шипела, мол, не проедешь дальше – заморожу тебя и твою лошадь к утру. Недаром говорилось, что ночь – время лихих дел, потому как все добрые люди сидят по домам.
– Зде-енка-а, – зазвенел голос Дербника где-то в поле. – Зде-енка-а.
Зденка вдарила ногами по Грушиным бокам, и та помчалась еще резвее. Только ырки[36] не хватало! Чудовище побежало следом, не переставая звать ее. Обернуться бы, взглянуть, но слишком велик риск поддаться мороку.
– Зденка, куда же ты? – жалобно так, словно к княжне обращается. Чтоб его земля побрала!
Не было там Дербника, не могло быть. Сквозь вой метели слышался чужой бег, не человека – голодного зверя. Ырка не отставал. Груша летела. Зденка тряслась в седле и жалела о том, что в свое время не взяла на ярмарке подороже да поудобнее. Придется ходить с синяками. Да, лучше о седле, о сбруе, не о Дербнике и Марье!
– Зде-енка-а! – раздалось неподалеку.
Ну ничего, поворот к слободе уже близко. Еще пол-лучины – и выступят ряды заснеженных тынов. Совсем чуть-чуть осталось.
«На огонь, на огонь скачи!» – подбадривала себя Зденка. Где избы, там пламя и тепло. А за спиной – холод да нечисть. Она еще не настолько отчаялась, чтобы бежать за мороком.
Ырка перестал бежать. Немудрено: по сторонам вырастал перелесок с кустами и березами. Нельзя ему было покидать поле. Зато как звал, как кричал и стонал, умоляя обернуться и помочь. Нашел безголовую девку!
«Ну а кто же ты еще-то?» – Зденка усмехнулась. И впрямь: понеслась поздним вечером в метель невесть куда, невесть зачем. Останься она в Гданеце – было бы больше пользы.
– Верни-ись! – протяжно завыло чудовище, да так, что пробрало душу.
В перелеске стонали кроны. Яшмовую листву заморозило и укрыло снегом. Она напоминала Зденке верхнюю рубаху какой-нибудь боярыни, из льна, золотистых нитей и серебристых бусин. Какая пугающая красота! Особенно если смотреть совиными очами.
Ветер среди деревьев завывал сильнее, запутывался меж веток и орал не хуже ырки. Березки волновались, точно девки на выданье, и прижимали к себе мавок. Зденка чувствовала их дыханье, их голод. Страшно, да куда деваться.
Груша заржала и перепрыгнула через ветку. Тоже чувствовала, что им стоит поспешить. Замелькали тонкие деревья. Из-за стволов глядела нечисть, голодно, жадно, сверкая багровыми очами из-под травяных волос. Но нет, не получат они добычу, не осмелятся напасть на слугу Велеса. Это ведь не неразумный ырка, а дочери Лешего.
Зденка оскалилась, вспомнив, что сама стояла одной ногой в мире мертвых, как и все перевертыши. Не станет лесной князь ссориться с богом – а значит, бояться ей нечего. Да и тыны приближались, вырастая на глазах. Темные, крепкие, с резами и оберегами, что светились издалека.
Кажется, это была Обручевка, ближайшая к большаку слобода. Сытника рассказывал, что в таких местах люд уже привык к заезжим и не удивлялся, если посреди ночи в ворота постучится человек. Зденка проехала мимо околицы и замедлилась, ища корчму с большим двором. Тыны стелились криво, из-под них недобро смотрели домашние духи. Не нравилось им, что кто-то носится по заснеженной дороге ночью. Вдруг постучит, перебудит хозяев, поднимет шум в неположенное время?
– Нужны вы мне больно, – шикнула Зденка.
Наконец, впереди показались огни. За здоровенным тыном угадывался широкий двор с телегами, конюшней и корчмой. Груша радостно заржала. Тоже хотела в тепло.
Зденка спешилась у ворот, оставив у седла тул и налучье. К ней тут же подбежал мальчонка и взял поводья. О как! Даже дворовые служки есть. Значит, живут не так уж и плохо.
– Спасибо, – Зденка кивнула и прошла в корчму. Не мешало бы перекусить, отогреться, а потом можно отправляться в дорогу. Да и с хозяином надо договориться, чтобы за лошадью присмотрел до утра.
В тепле время полетело быстро. Корчмарь принес похлебку и хлебец, предложил хмеля и здорово удивился, когда Зденка покачала головой, мол, не нужно. Заезжие-то обычно согреваются брагой или сбитнем. Оно-то и неплохо, но не перед полетом.
Похлебку Зденка проглотила быстро, даже вкуса толком не разобрала – так, что-то, отдававшее куриными костями. Не псина – уже хорошо, особенно с теплым и хрустящим хлебцем.
– Вот что, – заговорила Зденка, – присмотри за лошадью. Напои, накорми там.
Корчмарь кивнул, улыбнувшись. Она сунула ему три медяка и вышла на улицу. Хорошо, что немного передохнула – иначе бы разморило. Теперь – перья. В темноте никто не увидит, разве что служка, но кто ему поверит? Все знали, что перевертыши не покидают Гданеца поодиночке.
Зденка спрятала одежду в соломенной куче, заплясала от холода и начала представлять, как пламя изнутри вырываются наружу, плавит кости, превращает их в перья и пух. Заскрипело, захрустело, двор сменился чернотой. Стало больно до хрипа. Тело нещадно ломало – словно чужие руки перекраивали его иголками и грубыми нитками, вырывали все человеческое и заменяли – птичьим.
