Только тревожные мысли сами пролетали в голове. Не зря учили: от мшистой чащи добра не жди – затуманит голову, заберется в сердце, вырвет его, выпьет всю кровь. Жаден до нее лес, ой как жаден! Марья чувствовала его голод, желание схватить людей, таких теплых и беззащитных, и впиться клыками в кожу.
– Не бойтесь, – отозвался Горыня. – Они сонные, скоро совсем спрячутся и задремлют до весны.
– Ага, и перекусят чье-нибудь горло перед сном, – мрачно заметила Сова. – И хорошо, если наше, а не Марьино.
– Хворь тебе на язык, – выругался он.
Иной раз тропка обрывалась кустами. Горыня цокал языком и поворачивал коня. Березник шел следом, ветви едва задевали копыта. Марья от страха жмурилась и льнула поближе к Дербнику. Жуть какая! Едва ли не вся жизнь проносилась перед глазами. Видимо, испытывал их Леший, проверял, хватит ли мужества преодолеть преграду, с виду простую, на деле – колючую. Так ведь и брюхо коня можно поранить!
Заросли шиповника пламенели по бокам, обнимая клены, дубы и орешники. Тропка снова разделяла их и не пряталась под ветвями. Сердце постепенно успокаивалось. Казалось, еще миг – и тревога растворится. Но не тут-то было: по щеке прошлась еловая лапа, мол, держи, княжна, и знай, что здесь тебе не рады. Марья вскрикнула не столько от боли, сколько от неожиданности. А ель словно ехидно усмехнулась, покачав громадными ветвями. Вот бы срезать их серпом, чтоб не хохотали!
– Осторожнее, – осадил ее Дербник.
Марья поморгала и дернула плечами, приходя в себя. Чего это она? С каких пор деревья серпом режут? Подумаешь – ель! Если всмотреться, то диво дивное: засохший шиповник обнимал ее корни, пытаясь дотянуться к иголкам.
Хорс не показывался – прятался за слугами Перуна. Серые тучи расстелились по небу и лениво ползли вдаль. Слаба была Морана – лишь по утрам покрывала землю изморозью и уходила. А может, это Леший не торопился пускать ее в свои владения? Вдруг за лесом бушевала вьюга, а земля крепко спала и набиралась сил до прихода Лели?
Марья поникла. Мысль о долгой зиме огорчала ее. Ни игрищ, ни улыбок – люд ходил бледный, безрадостный, пугливый. Что в захудалой избе, что в княжеском тереме боялись теней, жгли побольше лучин да заморских свечей, а боярские и купеческие дочки прятались, лишь изредка собираясь вместе, чтобы погадать и попытать счастья.
Будь Марья боярышней, тоже радовалась бы, а так – на плечах целое княжество, что зимой жило впроголодь и опасалось врагов. Могли прийти, забрать последнее, увести детей и девок в плен, а еще ведь полюдье! Бояре отправлялись на него с кислыми лицами и привозили все меньше. В этот раз повозка будет скуднее. Чего только стоила потеря Ржевицы с ее полями и лугами! Щедрая земля окружала город, богатая на пшеницу. Жаль, не защитили!
Лучины тянулись медленно, мучительно. Лес сжимал кронами, ветками, колючими лапами, давил, не желал отпускать. Приходилось, да неохотно. Горыня – и тот ругался, когда тропа виляла.
Когда чаща поредела и сквозь ряды толстых деревьев прорезались тропы, у Марьи отлегло от сердца. Выбрались к перелеску! Кустов стало меньше, едва живой травы – больше. В ней замелькали алые поганки – еще один след осени.
Время побежало рекой. Две лучины – и перелесок перешел в поле. Широкая дорога привела их к большаку. Оттуда до Хортыни рукой подать. Город стоял между лесом и скалами, кормился благодаря Ржевице и животине. Теперь, наверное, переживал не лучшую пору.
Черногорье возвышалось над Хортынью коршуном. Светло-серые, точно заболевший Хорс, скалы из песчаников и глины грозно смотрели на путников. С правой стороны их обнимал лесок, не чета Дикому – сплошь кустарники, деревца да трава.
Город стоял у подножья. В старых записях Марья читала, что когда-то Хортынь была вторым Гданецом, но после проклятия захудала. Люди не желали задерживаться в ней надолго, а кто оставался – дичал и понемногу терял все человеческое.
– Да здравствуют боги, – облегченно вздохнула Марья.
– Глазам не верю! – воскликнула Сова, разглядывая горы. – Всем крепостям крепость!
– Матушко-природа, – с уважением произнес Горыня. – То ее владения.
– Не только, – шепотом добавил Дербник. – Надеюсь, ты довольна, княжна.
Дышать возле Хортыни и впрямь было нелегко, как будто тяжелые камни превратились в воздух. В чаще-то свежо, а тут… Непонятно.
– Назад не поеду, – шикнула на него Марья.
В этот миг ее особенно сильно кольнуло неверие и трусость Дербника. Сколько можно сомневаться?! Одно дело – когда Гданец возвышается неподалеку, другое – пройденный путь, долгий и трудный.
Осталось совсем немного, самая малость – разузнать о Сытнике да провести обряд.
Чем больше Марья приближалась к горам, тем сильнее крепла в ней чувство, что надо непременно выпустить чародея на волю. Пусть Совет попляшет, пусть Огнебужские побегут прочь, пусть откроется черная пасть и сожрет всех виновных! О, до чего же тепло становилось на сердце, стоило ей подумать об этом.
Так должно было быть и так будет.
