За теремом посадника тянулась широкая улица, полная девок, молодцев и детей. Лихослав минул ее и остановился возле кумира Мораны. Он стоял прямиком на перепутье. Это правильно. На сплетении дорог обитала особая сила, которая могла привести навей или увести человека в иной мир. Лихослав устало вздохнул, выудил из-под рукава нож и резанул ладонь.
Больно и непривычно. Он смотрел на выступающие капли и давался диву: горячая, алая,
Чародей коснулся рукой кумира, затем – земли, приговаривая:
Кровь смешалась с землей, очи кумира на миг полыхнули. Его услышали. Что ж, хорошо. Оставалось ждать.
Лихослав поднялся, развернулся и побрел назад. Голова наливалась тяжестью, щеки пылали. Ох и много же сил отняло проклятье! Лишь бы помогло. Все-таки Мать – сыра земля не всегда была сговорчивой. Даст Моране власть на время – славно, не даст – придется думать дальше.
А ведь мог бы служить Мокоши и не возиться со всякой чернотой! Но нет – кто-то из богов понял, что богиня слишком благоволит чародею, и решил помешать, мол, нельзя рушить равновесие, давая дары одному. Теперь приходится служить ее сестре. Впрочем, за триста лет он привык.
Лихослав вернулся в терем и попросил сенную девку провести его к спальне. Та, потупив взгляд, сказала следовать за ней и принялась подниматься по старой лестнице, грязной и скрипучей. Надо же: пир успели накрыть, а терем так и не вычистили. Хотя Хортыни простительно, у них вон нави бродят повсюду.
За лестницей показалась дверь с истертыми резами. Должно быть, раньше за ней находилась спальня для гостей из Гданеца. Девка указала на нее и юркнула во мрак лестницы. Боялась. И правильно.
Переступая порог, Лихослав чувствовал, как внутри шевелится тьма. Злоба, ненависть, зависть к каждому, кто жил спокойно и ходил под Хорсом. Добавить немного силы – и будет плетение из проклятий, таких, что выводятся только с седьмым потомком. Пусть боятся и держатся подальше, тогда не заденет.
В спальне пахло елью. Неудивительно: из-под прикрытых створок окна торчала острая веточка. Оттуда же тянуло холодом, который напоминал: дети Матери следят за людьми и особенно – за Лихославом.
Он прилег на постель и брезгливо поморщился, ощутив под собой солому, колючую и шуршащую. Да, славно на ней лежать во время Обжинок[47], когда воздух душит и гонит на улицу, а там – песни, пляски с лентами и венками из колосьев. Но ведь нынче зима! А зимой нужно держаться поближе к огню и кутаться в толстые покрывала из меха или птичьих перьев.
Вряд ли посадник хотел обидеть чародея – скорее, показать, мол, сами последнее доедаем из-за этой проклятой войны. Как будто нельзя отдавать князю поменьше! Сам, небось, видит, когда едет на полюдье, что брать толком нечего.
Лихослав встал, прошелся по светлице, глянул на порез – и скривился от боли. Острая, точно иголка Мокоши, она вонзилась в сердце и ослепила, заставив позабыть про все на свете.
Казалось, чудовища рвали тело на части и наполняли его темнотой. Силой. Лихослав терпел, сжав зубы. Приходилось впитывать целиком, пить отраву, принимая благодарность – и не проливать ни капли, иначе сожжет весь терем.
«Терпи, чтоб тебя!» – мысленно выругался он, пожирая мрак. Пусть ложится в глубины души и спит там до поры до времени.
Через треть лучины волны боли схлынули. Лихослав выдохнул и рванулся к окну, чтобы проверить свою догадку. Распахнув створки, он увидел людей, что угощали друг друга хлебом, пели, кутались в верхние рубахи и тулупы. И никаких навей. Исчезли все как один. Улетели на пир.
– Сбывается, – устало сказал Лихослав и отвернулся. Совсем скоро хортынский народ будет глядеть на него иначе. Что ж, не привыкать.
