Клятва и клёкот полностью

– О! – воскликнула Любомила. – Раз уж ты прижал чародеев, расспроси их. Наверняка у какого-нибудь прихвостня лежит ларь со старой берестой.

– Княже? – Пугач повернулся к нему, прося разрешения.

– Да, – согласился Мирояр. – Пусть травник вам поможет. Так будет сподручнее разговорить наших старых друзей.

Дивосил с трудом сдержал стон. Ну конечно! Травы могут не только спасать, но и калечить; когда-то давно их применяли для пыток. Вот зачем он понадобился князю.

Мирояр знаком повелел уходить. Дивосил поклонился и вышел, чувствуя, как один камень падает с души, а на его месте появляется второй, больше и тяжелее. Куда ни ткни носом, всюду пахло грязью, кровью и ворожбой.

«Никогда бы не подумал, что захочу вернуться в Ржевицу», – он невесело усмехнулся. Там витязи, травники, ворожеи и даже чародеи были друг другу братьями. Бойня сближала и вынуждала держаться за руки. В Гданеце – иначе, гнило, противно. А еще здесь были тени, в которых прятались не только чудовища, но и люди.

Дивосил чувствовал, как терем постепенно убивал его, – и ничего не мог поделать. Он был нужен воронятам, раненным, да и простым людям, которых хватали разные хвори. Жаль, что у дела травников тоже существовала обратная, теневая сторона.

Когда покидаешь навий мир, главное – не оборачиваться. Иначе вцепятся когтями, приманят ласковым голосом, материнской песнью, жалобным плачем – и все. К счастью, обошлось.

Лихослав жадно ел мясо, репу, пил мед, совершенно не заботясь о кафтане. Наоборот – так хотелось его запятнать, заляпать жиром, что аж зубы скрипели. И неважно, что смотрят. Он не светлый бог, не Хорс, не Ярило – он, чтоб вас всех, человек. Из плоти и крови. Три века не видевший еды и солнца и слышавший людей сквозь густую мглу.

Лихослав запил свиные ребра медом с травами, закусил куском сала, вытер губы о ворот и призадумался. Посадник разливался перед ним соловьем, скоморохи и гусляры плясали, пели, шутили наперебой, в стороне стояли оборотни, наверное, из лесной стаи – уж больно дико и хмуро они глядели на веселящийся люд. Но заботила Лихослава не эта толпа, – о, он прекрасно знал, насколько ее любовь ветрена! – а княжна и предстоящий обряд.

Надо ж было додуматься! «Мира хочу!» Мол, возьми да принеси на серебряном блюдце, чтобы люди не убивали друг друга. Бедная, бедная Марья! Она ведь совсем не понимала, что князья враждуют меж собой лишь потому, что хотят. Может, не они – а бояре да Совет, конечно. Ай, неважно! Но корень бед прятался даже не в этом.

Пойди, чародей, да объясни сотням родов, что воевать не надо. И неважно, что вы потеряли сынов, отцов, детей, матерей, дочерей – да все почти! Не-ет, там ненависть разрослась и плясала так, что никакой людской силой не остановить, никаким красноречьем не взять.

Лихослав поджал губы и бросил посаднику, что хочет побыть наедине. Останавливать его никто не посмел. Еще бы! Он мог бы попросить княжну передумать, но слишком долго следил за ней и ясно видел: не откажется, даже если пригрозить или намекнуть. А прямо скажешь – Матерь заявится да полоснет серпом по горлу. О да, вот Ей как раз и нужна была эта жатва. Не зря ведь вела княжну по нужному пути все это время! Подсказывала, шептала – и все ради того, чтобы дать волю собственным детям и чувствам, сплясать на сече и выпить больше, намного больше того, что уже есть.

Ох уж эта сила, не знавшая выхода! Там, в сплетении горных пещер, Лихослав блуждал духом и от тоски создавал всякое: от живых камней до мерцающих лучиков. Кто знал, что мрак сделает с ними? А если добавить к ним проклятья и злость, которая лилась первые лет сто, пока он не смирился? О, сколько тварей томились среди камней, говорили тысячами голосов, среди которых терялся Ее зов.

И они, эти чудовища, вырвались следом и теперь тоже жаждали пищи. Лихослав видел смоляные тени. Некоторые бродили среди народа, не стесняясь, и скалились, некоторые выли младенцами, мол, покормите, добры люди. И прогнать – никак. По крайней мере, он не умел и не понимал, можно ли трогать тех, кого благословила Темная Мать.