– Конечно. Мальчика с леденцом на палочке она написала в девятом классе. Картина десятого класса – мать с ребенком, – как видите, более тщательно проработана в изображении лиц. Хорошо передана трехмерность объектов. Что касается третьей картины, то очевидно, что моделью был Крис.
– Крис Харт?
Ким Кенли улыбнулась:
– Мистер Макафи, разве вы не видите?
– Вижу, – уверил он ее. – Но протокол судебного заседания не видит.
– Ну, тогда да. Крис Харт. Эмили уловила выражение лица портретируемого и реализм его черт. По сути дела, работы Эмили всегда немного напоминали мне Мэри Кассат.
– Хорошо. Вы меня озадачили. Кто такая Мэри Кассат?
– Художница, жившая в девятнадцатом веке и часто изображавшая матерей с детьми. Эмили тоже, и она также обращала внимание на детали и отображение эмоций.
– Благодарю вас, – сказал Джордан. – Значит, живопись Эмили вполне логично развивалась по мере ее обучения в старшей школе?
– Технически да. С самого начала она вкладывала в занятия всю душу, но по мере ее совершенствования от девятого класса до двенадцатого я перестала понимать, что она думает о своих моделях, и вместо этого видела, что сама модель думает о своем статусе модели. Такое редко встретишь у художников-любителей, мистер Макафи. Это мерило истинной утонченности.
– Вы заметили какие-нибудь изменения в манере Эмили?
– По сути дела, да. Прошлой осенью она работала над полотном, сильно отличавшимся от ее обычных работ. И это меня очень удивило.
В качестве улики Джордан показал последнюю картину. Внимание присяжных привлекло изображение черепа с пустыми глазницами, сквозь которые виднелись грозовые облака, и с высунутым языком. Одна из женщин прикрыла рот ладонью и охнула:
– Боже мой!
– У меня была такая же реакция, – кивая члену жюри, сказала Ким Кенли. – Как видите, это уже не реализм. Это сюрреализм.
– Сюрреализм, – повторил Джордан. – Не могли бы вы пояснить?
– Все видели сюрреалистическую живопись. Дали, Магритт. – Взгляд Джордана ничего не выражал, и она вздохнула. – Дали. Художник, нарисовавший часы, стекающие каплями?
– О-о, верно. – Джордан бросил быстрый взгляд на присяжных.
Это была разношерстная группа случайных людей из округа Графтон. Профессор экономики из Дартмута сидел рядом с мужчиной, ни разу в жизни не покидавшим свою молочную ферму в Орфорде. У профессора из Дартмута был скучающий вид, и, вероятно, он знал, кто такой Дали. Фермер что-то царапал в своем блокноте.
– Миз Кенли, когда Эмили это написала?
– Она начала в конце сентября. Не закончила картину и… умерла.
– Да? Но картина подписана.
– Да, – нахмурившись, сказала преподавательница. – И озаглавлена. Вероятно, Эмили думала, что скоро закончит.
– Не могли бы вы сказать, как Эмили назвала эту картину?
Длинный красный ноготь Ким Кенли помедлил у линии черепа, потом опустился к широкому языку и остановился на словах, начертанных рядом с подписью художника.
– Вот здесь, – указала она. – «Автопортрет».
С минуту Барри Дилейни пристально разглядывала картину, подперев подбородок рукой. Потом со вздохом поднялась.
– Ну, я не вижу в этом какого-то смысла, – призналась она Ким Кенли. – А вы?
– Я не эксперт… – начала Ким.
– Понятно, – прервала ее Барри. – Но будьте уверены, защита уже нашла такового. Но все же хочу спросить: вы, как учитель рисования, спрашивали ее, почему она нарисовала нечто столь тревожащее?
– Я говорила ей, что эта картина сильно отличается от ее обычных работ. И она ответила, что в тот момент ей хотелось написать что-то подобное.
Барри принялась вышагивать взад-вперед перед свидетельским местом:
– Случается ли художникам пробовать разные техники и стили?
– Ну да.
– Эмили когда-нибудь пробовала лепить?
– Однажды – недолго, в десятом классе.
– А гончарное дело?
– Немного.
Барри ободряюще кивнула:
– А как насчет акварели?
– Да, но она предпочитала масло.
– Однако время от времени Эмили создавала необычное для себя полотно?
– Конечно.
Барри медленно подошла к изображению черепа:
– Миз Кенли, когда Эмили впервые попробовала акварель, вы заметили что-то новое в ее поведении?
– Нет.
– В тот раз, когда она обратилась к лепке, изменилось ли что-то в ее поведении?
– Нет.
Барри подняла полотно с черепом:
– В то время, когда она писала эту картину, миз Кенли, отличалось ли заметно ее поведение от обычного?
– Нет.
– Вопросов больше нет, – сказала Барри, кладя картину лицом вниз на стол с уликами.
В вестибюле здания суда были расставлены ряды стульев, как бы соединяющие два зала суда. Каждый день эти стулья заполнялись издерганными адвокатами, людьми, ожидающими предъявления обвинения, и свидетелями, которых предупреждали, чтобы они не разговаривали друг с другом. В предыдущие два дня Майкл сидел с Мелани в одном конце ряда, а Гас – в другом. Но сегодня был первый день, когда Мелани разрешили присутствовать на судебном заседании после дачи показаний. Гас заняла свое обычное место, тщетно пытаясь читать газету и не замечать момента, когда войдет Майкл.
Когда он уселся рядом с ней, она сложила газету.
– Тебе нельзя, – сказала она.
– Что – нельзя?
– Сидеть здесь.
