– Скажем, ты присяжный, – предположил Джордан. – В какую версию ты скорее поверишь: Крис, весивший на пятьдесят фунтов больше Эмили, действительно поехал с ней в тот вечер, чтобы попытаться не дать ей убить себя, но не смог вырвать у нее из рук револьвер? Или – они оба собирались покончить с собой в доказательство своей прекрасной любви… но только Эмили вышибла себе мозги, запятнавшие рубашку Криса, и ничего прекрасного в этом не было, и он отключился, не успев направить револьвер на себя.
– Я понимаю. – Селена указала на разбросанные кипы. – С чего начать?
Джордан потер лицо:
– Не знаю. У меня не один день уйдет на это. Пожалуй, начни с его родителей. Нам нужен один или два безупречных свидетеля, дающих показания о моральном облике подсудимого.
Селена потянулась за листком бумаги и принялась за составление перечня. Пока Джордан сидел, уткнувшись в медицинское заключение, Селена взяла ближайшую к себе папку. Допрос полицией Голдов, посмертный. Ничего неожиданного в поведении матери Эмили Голд: истерика, изрядная толика скорби, нежелание допустить, что у дорогой девочки были суицидальные наклонности.
– Ах это? – глянув на папку, спросил Джордан. – Сегодня я ее просматривал. Ты не добьешься толка от этой женщины. Она дала «Графтон каунти газетт» эксклюзивное интервью. – Он скривился. – Ничто так не помогает правосудию, как порция беспристрастной информации.
Селена не ответила. Перевернув страницу, она углубилась во второе интервью.
– Мелани Голд безнадежна, – согласилась она, потом улыбнулась Джордану. – Однако Майкл Голд может стать твоей палочкой-выручалочкой.
Быть матерью – значит иметь особый взгляд на своего ребенка, смотреть через призму, показывающую его одновременно в разных обличьях. По этой причине, видя, как он разбивает керамическую лампу, продолжаешь считать его ангелом. Или держишь его плачущего на руках, представляя себе его улыбку. Или смотришь, как он идет тебе навстречу, такой большой и взрослый, а ты представляешь себе его пухлые ручки в перевязочках.
Гас откашлялась, хотя Крис едва ли услышал бы ее сквозь гул голосов других посетителей и ощутимое расстояние. Скрестив руки на груди, Гас пыталась притвориться, что ей безразличен вид ее первенца в тюремной одежде, что тусклый оттенок его волос под светом флуоресцентных ламп не кажется ей ненатуральным. Когда он подошел ближе, она раздвинула губы в широкой улыбке, боясь, что от напряжения разорвется пополам.
– Привет, – радостно сказала она, обнимая Криса, едва надзиратель отступил назад. – Как у тебя дела?
Крис пожал плечами:
– Нормально. В общем.
Он принялся теребить застежки застиранной рубашки.
Гас заметила, что вместо комбинезона на нем рубашка с коротким рукавом. Рубашка вместе со штанами на резинке напоминали комплект медицинской одежды.
– Тебе в этом не холодно?
– Вовсе нет. Они поддерживают температуру семьдесят восемь градусов, – объяснил Крис. – Чаще всего мне слишком жарко.
– Надо попросить надзирателей понизить температуру, – предложила Гас, и Крис закатил глаза:
– И почему я об этом не подумал?
Повисло неловкое молчание.
– Я виделся с Джорданом Макафи, – наконец сказал Крис. – С ним была какая-то женщина, которая помогает ему.
– Селена, – откликнулась Гас. – Я видела ее. Потрясающая, да?
Крис кивнул:
– На самом деле мы говорили недолго. – Он опустил глаза. – Джордан велел мне ни с кем не разговаривать о том, что случилось.
– Ты имеешь в виду о твоем деле, – медленно произнесла Гас. – Это неудивительно.
– Мм, – согласился Крис. – Но я стал думать, относится ли это и к тебе.
Ну вот. Вся нормальность, к которой так стремилась Гас – улыбка, объятия, неспешный разговор, – разбилась о тот простой факт, что, несмотря на все ее усилия, отношения матери и сына бесповоротно меняются, когда один из них в тюрьме.
– Не знаю, – стараясь сохранить легкий тон, сказала она. – Наверное, это зависит от того, что именно ты собираешься мне рассказать. – Подавшись вперед, она прошептала: – Профессор Плам, в библиотеке, с гаечным ключом?
Крис от неожиданности рассмеялся, и для Гас это был лучший момент с тех пор, как начался этот кошмар.
– Я не хотел быть таким прямолинейным, – сказал он, и его глаза все еще улыбались. – Но, наверное, это все равно могло тебя обидеть.
Она постаралась не обращать внимания на охвативший ее озноб.
– У меня довольно-таки крепкая порода.
– Должно быть, – согласился Крис, – а иначе откуда это во мне? – (Мысль о Джеймсе и его предках с «Мейфлауэр» упала камнем между ними.) – Дело в том, что я рассказал Джордану то, что уже говорил доктору Файнстайну. То, что не говорил тебе.
Гас откинулась на спинку стула, стараясь не думать о худшем. Чтобы подбодрить его, она улыбнулась.
– У меня не было и нет суицидальных наклонностей, – прошептал Крис. – Ни в тот вечер, ни теперь.
Сам факт того, что это признание не говорило: «Я виновен», вызвал у Гас идиотскую улыбку.
– Что ж, это замечательно, – не успев толком все обдумать, произнесла она.
Крис терпеливо смотрел на нее, ожидая продолжения. Когда она широко раскрыла глаза и зажала ему рот ладонью, он кивнул.
