— Только не давайте ему прыгать на диван, — буркнула она, но тут же положила в миску ещё пару лакомств.
Дом гудел, как улей, и это был самый сладкий хаос на свете.
Рафаэль, наконец отвоевавший пояс, поймал её взгляд:
— Ладно, он милый. Но если научится лазить в кровать — объявляю войну.
— Не волнуйся, — она взяла его руку, проводя пальцем по царапине от щенка. — Ты всё равно первый в моём рейтинге... после детей. И мамы. И этого банта. — Алиса подняла с пола растерзанный Динин аксессуар.
— Я проиграл даже аксессуару?! Всё, Отто — ты теперь мой союзник.
Он застонал, но в его глазах танцевали искорки. В этом безумии с лаем, смехом и вечно жующим доберманом было их новое «нормально». Хрупкое, шумное, бесценное.
Офис
Но настоящий удар пришёл с утра — письмо от швейцарского партнёра. Герхард Мюллер, с которым они месяц назад обсуждали слияние фондов за бокалом рислинга, теперь требовал «пересмотреть условия из-за внезапно возникших юридических рисков». Его подпись дрожала, будто выведенная под дулом пистолета.
— Это пятый за неделю, — Алиса швырнула папку на стол Рафаэля. Бумаги рассыпались, обнажив отчёт службы безопасности — фото нового акционера, Петроса Аргироса, за рулём яхты Россо. — Он купил долю через офшоры. Как мы это пропустили?
Рафаэль медленно поднял глаза от документов. Его кабинет, обычно похожий на штаб квартала с картами и экранами слежения, сегодня напоминал логово затравленного зверя. Даже тени от жалюзи лежали иначе — острыми полосами, как шрамы на стенах.
— Он использует старую сеть. Тех, кого мы считали нейтральными, — он провёл пальцем по списку имён и переманил готовых. — Мелкие удары. Задержки поставок. Утечки в прессу о «сомнительных связях» холдинга. Он хочет, чтобы мы задохнулись в паутине мелочей.
Алиса подошла к окну. Внизу, на набережной, туристы фотографировали лебедей, не подозревая, что в тридцати этажах над ними решается судьба империи.
— Он думает, я сбегу, когда стены начнут рушиться? — её отражение в стекле улыбнулось холодно. — После всего, через что мы прошли… Он всё ещё видит во мне ту испуганную девочку?
Рафаэль встал. Рука легла на её плечо — тяжело, как доспех.
— Он боится твоей силы. Поэтому бьёт по тому, что считает слабостью, — его голос звучал тише, но твёрже. — Репутация. Ресурсы. Люди. Но он забыл — ты умеешь превращать слабости в оружие.
Она повернулась, поймав его взгляд. В его глазах, обычно непроницаемых как броня, горело знакомое пламя — то самое, что когда-то зажгло в ней искру бунта.
— Значит, пора провести ему урок истории, — Алиса провела пальцем по фото Аргироса. — Даже пауки запутываются в собственных сетях.
Россо сидел в глубине зала, где свет от хрустальных люстр не достигал стола. Перед ним дымился стейк с кровью —
— Она держится. Все думают, что она чистая. Хорошая мать. Новый имидж.
Россо молча налил вина. Повернул бокал, глядя в него, как в зеркало.
— Выдерни одного из её людей. Неважно кого. Пусть заговорит. Или исчезнет. Главное — эффект.
— Любые предпочтения?
— Та, что рядом с ней. Нина, — голос его был как яд, — хочу знать, что она скрывает.
— Нина Соколова. Бывший агент «Кобра-7». Два года под прикрытием в вашем доме. Интересно, Дель Рей знает, кого пригрел?
Россо отрезал кусок мяса, наблюдая, как сок смешивается с красным вином.
— Она предала своих. Предаст и их, — произнёс он, словно пробуя фразу на вкус. — Найди её слабость. Родственника? Любовника?
Дом замер, словно затаив дыхание. Ни привычного стука кружки о стол, ни топота Дёмы, носившегося обычно по коридорам с игрушечным мечом. Только Алиса, прижавшаяся лбом к холодному стеклу окна, сжимала в ладони клочок бумаги. Надпись, выведенная дрожащими буквами чернилами, смешанными с кровью: «Ангар 17. Ночь. Смотри на грузовики».
Бумагу она нашла в шкатулке для пуговиц — тайнике Нины, где та хранила мелочи: гильзу от первого выстрела, данную Алисе, засушенный цветок с детской площадки и фото брата-близнеца. Теперь здесь лежало предсмертное послание.
— Она не предала, — голос Алисы разбил тишину, словно лезвие. — Она отвлекла их. Как щит.
Рафаэль вошёл босиком, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу. Капли воды стекали по шраму на груди — след от пули, предназначавшейся Алисе. Его глаза, обычно холодные, горели.