За время, пока Ганс был без сознания, многое изменилось. Из трех автомобилей уцелел только один. Будучи изнеможёнными, члены отряда едва смогли собрать уцелевшие тюки с продовольствием, экипировкой. Пластиковые канистры с водой, местами оказались дырявыми, поэтому драгоценную влагу удалось спасти не всю. Как только со сборами было покончено, Сераф решил сразу же двинуться в путь, по очереди сменяя рулевого. Возражений не последовало — никто не хотел находиться вблизи разлагающегося червя.
Ганса уложили на заднее сидение, а остальные разместились где только придется по салону. Отряд выдвинулся, когда солнце уже разожгло песок. Люди маялись на жаре, ерзали по нагретым сидениям, стоически выдерживая трудности, подбадривая друг друга натянутыми улыбками.
Сераф знал направление, ориентируясь на местности, поэтому паники удалось избежать. Чтобы двигатель автомобиля не закипал, останавливались каждые полчаса в местах, мало-мальски похожих на тень.
Авалса постоянно находилась рядом с Гансом, смачивая тело водой. Его лихорадило. Джером удивлялся, как Ганса не сожгло изнутри на палящем солнце.
Ночи, особенно холодные в пустыне, проводили вместе, прижимаясь друг к другу, сохраняя тепло. Палатка затерялась где-то среди обломков на поле боя. Развести огонь оказалось не из чего — окрестности оказались пустынны, ни одного деревца, либо сучка.
Погибших в тот день похоронили в песке, никто против не возражал. Джером зачитал молитву о каждом члене отряда, которые продолжили свой путь уже в ином мире, остальные молча слушали, по-своему скорбя. Хлоя сжимала и разжимала кулаки в бессильном гневе. Никто не был готов потерять друзей. К подобному нельзя подготовиться.
На третий день машина все же закипела, и никуда больше не захотела ехать. По приказу Серафа, взяли самое необходимое, остальное просто оставили в машине. Из сидений соорудили носилки, а из куска парусины навес, защищая Ганса от прямых солнечных лучей.
Люди передвигались сквозь мерцающие миражи лишь благодаря несгибаемой воле, и безоговорочной вере в своего капитана.
Авалса подбадривала себя другими мыслями. Она сосредоточилась на выздоровлении Ганса, поэтому слабо реагировала на происходящее вокруг. Он не приходил в сознание, и это беспокоило. Авалса видела, как он разделался с тварью, однако представить себе не могла, что такое возможно. Они говорили об этом с Хлоей, но никто так и не понял, что произошло.
— Мне кажется, он не человек, — говорила Хлоя, но Авалса хранила молчание. Она не была уверена до конца, считает ли так же. Лазутчица поила его, продолжала смачивать тело, в надежде, что Ганс все-таки придет в сознание.
Однажды Людвиг предложил оставить его, чтобы не замедлять движение отряда. Запасы воды были на исходе, из еды оставались только хлебцы, поэтому отряд нервничал. Прежде чем кто-либо ответил, Авалса повалила его наземь одним ударом в лицо. Говорить ничего не пришлось, остальные спорить не стали.
Когда Ганс пришел в себя, Сераф сказал, что они в одном ночном переходе от оазиса. В доказательство, он указал на едва уловимую тропу среди дюн. — Этим оазисом часто пользуются кочевники, делая остановку по пути в южные земли. Очень не многие смогли узнать о его местонахождении.
Поужинали последними остатками провизии. Гансу досталось сушеное яблоко. Выдвинулись в путь, едва солнце укрылось за горизонтом. В отряде ощущалось ободрение. Возможно это потому, что кошмару скоро настанет конец, либо потому, что Ганс уже передвигался на своих ногах, а может все вместе.
Авалса улучила момент, оставшись с Гансом наедине. Он всматривался в быстро меркнущий горизонт и не сразу заметил ее присутствия. Ганс сильно похудел, восстановление забрало много сил. — Серафу ты не сказал, но от меня не укрылась твоя недоговоренность на счет той ночи, — взгляд Авалсы был требователен, — какую силу ты применил, сразив червя? Я видела, как ты вогнал в себя один из гвоздей, и только попробуй что-то отрицать и ссылаться на мое непонимание.
Он даже не повернулся в ее сторону. Просто стоял и продолжал всматриваться в горизонт. Когда терпение Авалсы готово было лопнуть, Ганс заговорил, — История утверждает, когда Иисуса Христа распяли, то использовали четыре гвоздя, прибивая к деревянному кресту поочередно руки и ноги. Оставили гвозди на кресте, когда его сняли, либо забрали с собой, неизвестно. Следующее упоминание о гвоздях появляется во времена правления Константина, основателя Константинополя. Он приказал найденные четыре гвоздя Иисуса Христа, ставшие к тому времени священной реликвией, переплавить и выковать из них меч, шлем и узду для царской лошади. Константин верил, владея подобными артефактами, Господь всегда будет с ним.
Ганс замолчал, дав Авалсе возможность сопоставить информацию с тем, что находится в руке. — Но это оказалась не правда, — пораженно прошептала Авалса, сжимая четырехгранный гвоздь Креста Спасителя крепче.
