«Неудивительно, Русса довольно крупный, – оценивала женщина. – Но ведь всяко не крупнее Гора».
…Бансабира все еще остерегалась нападать сама, хотя сражение длилось уже больше пяти минут. Она держала оборону, постоянно отступая. Тан Сабир на помосте нахмурился – совсем не то, что он видел днем раньше.
Раздался противный лязг – Русса рубанул с силой, и Бансабиру от ранения спасли наручи. Женщина отступила на шаг, опустив меч и подняв руку в останавливающем жесте. Дернувшийся было к открывшейся сестре Русса замер.
– Мне нужно две минуты, – сказала спокойно, игнорируя легкий шепоток в кругу.
«Не будь ты дочерью тана, они бы уже ржали, как кони», – подумал Русса, выпрямляясь после выпада и оглядывая собравшихся.
– Бансабира! – Тан Сабир встал. – Что происходит?
– Все хорошо, отец, – даже не взглянула, наскоро отвязывая поножи и наручи. Из-за тех и других невозможно выудить ни ножа из тех, что были запрятаны за рукавами, голенищами. Бригантину тоже скинула: за поясом со спины тоже было спрятано лезвие.
Сабир только охнул.
«Это мой бой, и я проведу его так, как удобно мне».
Брат действительно хорош. Он тяжел, Бану просто не хватит собственного веса соперничать с ним в силе. А полагаться на проворство – значит, полагаться на ножи, и к ним нужен свободный доступ.
Оставшись в традиционной форме Клинков Богини, Бансабира повела плечами. Определенно лучше.
– Продолжим.
«Как она это делает?!»
Русса взбесился, не в силах прочесть боевой почерк сестры. Кажется, вот сейчас, после очередного удара или выпада, она должна шагнуть назад, чтобы вернуть равновесие, но Бану делала что-то совсем противоположное, оказывалась с другой стороны, вместо отступлений атаковала, вместо атак – уходила в сторону легким прыжком. Стоило привыкнуть, и Бансабира стала действовать так, как Русса ждал в начале поединка, но теперь уже не надеялся. Все осколочные мгновения, которые бастард тратил на то, чтобы сориентироваться и приноровиться, Бансабира использовала как шанс удерживать инициативу, изматывать, наносить опасные царапины, где было возможно.
Чем больше Русса думал, тем больше напрягался и тем больше терял над собой контроль. Наконец темпоритм движения Бансабиры настолько превзошел его собственный, что мужчина перестал отдавать отчет в действиях сестры. Почувствовал, как меч вылетел из руки, а его самого опрокинули на землю. Краем глаза бастард заметил сверкнувший серебряный отблеск на траве – точно, где-то в сражении Бану скинула уже два ножа. Провернулся, потянулся, почувствовал, как запястье плотно придавила к земле чья-то стопа.
– Мои ножи служат только мне, – произнес ледяной женский голос.
Пнула нож в сторону, дав мужчине встать и поднять меч. Посмотрела незнакомыми пустотно-радостными глазами и, не сдерживаясь, перешла в последнюю атаку. Танец смерти – поняли наблюдавшие. И Русса, что бы ни делал, не мог уловить ни ритма танца, ни его направления.
Черное, раздражавшее мельтешением пятно – Бансабира – металось где-то вокруг.
– Чтоб тебя!! – попытался рубануть, но за секунду до того к шее плотно прижалось холодное лезвие. Задержавшись на миг, Русса выпустил меч. С ужасом Сабир вцепился в подлокотники кресла, приподнявшись:
– Бансабира! Не смей!
На шее Руссы уже алела тонкая полоска. Бану тихо выдохнула и отвела в сторону клинок. Женская рука беспощадно дрожала. Тану немного согнулась, притупляя в глазах слепой голод убийства. От природы прекрасное белокожее лицо сейчас сияло черной тенью Шиады, Матери Войны и Сумерек, пугая присутствующих и вызывая у них восторг.
Это неизменное достояние воинского величия, часто говорил Гор, внушать окружающим благоговение, то есть восхищение, замешанное на ужасе и страхе.
Женщина выронила клинок, выпрямилась. Грубо вытерла вспотевшее лицо запястьем. Молча собрала разбросанные ножи.
– Спасибо за бой, бр… брат, – запнулась на последнем слове.
Наконец зазвучали рукоплескания. Вновь встал Сабир и начал говорить что-то горделивое на тему воинских достоинств дочери.
– Благодарю вас, тан Сабир, – поклонилась женщина, когда тан закончил.
Толпа пропустила молодую воительницу. В отличие от жриц Ангората, ей, даже будучи ниже большинства мужчин, не было надобности облачаться в чары (да Бану и не умела), чтобы внушать расступавшимся трепет. Не опуская головы, тану неожиданно замерла. Тот, кого она ждала, отреагировал мгновенно – подхватив непригодившийся доспех, Юдейр помчался за госпожой.
У шатра женщина, не обернувшись, бросила оруженосцу:
– Нагрей воды, я скоро вернусь.
Не увидев, как юноша кивнул, Бану направилась к самому берегу и села на песок. Где-то слева от нее по небосклону карабкалось солнце, и, хотя август только начался, оно уже казалось отяжелевшим и предвещавшим осень. По тихому течению Инры дорожкой окружностей и пятен ложились солнечные блики. Легкие, ненавязчивые тени громадной силы огня, думала Бану, недоступной никому из людей.
