В этих краях солнце и впрямь дорогой весенне-летний гость, которого ждут и по котором страждут не только леса и пашни, но и люди. Северяне, усмехнулась женщина. Они так много знают о холодах, о несдерживаемом ужасе ледяной зимы, когда, кажется, сутками напролет длится непроглядная ночь. Или это в ее, Бансабиры, сознании далекие воспоминания о северных зимах перемешались с памятью первых трех лет обучения в Храме Даг? Хотя, если быть честной, к окружавшим сумеркам и тьме привыкла быстро – детское воображение убедило само себя, что девочка переехала из семейного чертога Яввузов в фамильный склеп. Гор пичкал ее огромными порциями мяса, молока, сыра, творога и яиц и по канону храма выпускал на свет раз в неделю, говоря, что если не впитывать солнца, кости не вырастут и не окрепнут. Возможно, и так, но к концу первого этапа обучения Бану, как и все третьегодки, почти ненавидела дневное светило – оно слепило приученные к темноте и сумеркам глаза, жгло кожу, сушило волосы, душило духотой и мешало свободно двигаться, будто утяжеляя сам воздух. Привыкнуть к огниву заново стоило терпения.
Здесь совсем не так, думала женщина, глядя на воду, по которой плыли будто фонарные отблески. На берегу Инры, а тем более дальше, в снегах, солнца ждали и на него надеялись. Сейчас Бану признавала – Мать-Иллана не плодоносит, если Ее не сдабривать небесным огнем, но что у него за мзда, у громадного золотого диска? Бансабира нередко в детстве слышала фразочки вроде: «Тьма такая, что и кончика носа не разглядеть!» – или: «Темень, хоть глаз выколи!» Дурачье! Темнота заставляет быть осторожнее, внимательнее, чутче, проворнее, серьезнее, в то время как свет почти всегда лжет в угоду самому себе. И чем больше его жаждут, тем ловчее он лжет.
«Ослепленные пагубным величием, северяне знают все о холоде, но ничего – о солнце, – поняла Бану. – Никто из них не был в Ласбарне, никто не видел пустыни, никто не знает черной, разрушающей силы этого «благостного» огня. Зато каждый из нас, – непроизвольно накрыла правой ладонью татуировку на левом плече, – неспроста боялся его. Выпустив на свет, нас заставили принять золотистый жар; мы вкусили силы солнца, а потом распробовали и его гордыню, приняв как собственную. И мы уподобились ему, – с горечью признала женщина, – беспощадному, злому, за чьей улыбкой зияет хищный оскал, всегда одинаково голодный и одинаково жадный. Мы научились у солнца давать и оберегать людей, мы обозвали его надеждой на лучшее и справедливость, но мы также голодны до человеческих смертей, и людская жизнь для нас давно перестала быть ценной. Нас называют «Клинки Матери Сумерек», но Мать Сумерек, Шиада – это Хозяйка Тени, которая тем значительнее, чем ярче свет. Не потому ли тень чернее и длиннее тогда, когда солнце злее и беспощаднее всего? Действительно, мы самые настоящие дети солнца, – презрительно усмехнулась Бансабира, – как всякая тень, мы зависим от него и проповедуем его несложную истину.
Само наше существование – такая же высокая и роскошная ложь. Как иначе объяснить, что я едва не убила дорогого человека, чье лицо и имя единственно давало терпение и силы жить? – тряхнула головой. – Нет, я бы не убила его… Я ведь остановилась без вмешательства отца… Праматерь, Гор, что ты наделал?»
Бансабира, игнорируя обращавшиеся в ее сторону взгляды воинства, достигла шатра. Внутри сидели отец и брат, оруженосец стоял рядом. Замерев на пороге, окинула взглядом пространство – таз с водой и чистые полотенца уже здесь.
– Юдейр, – бросила юноше.
– Госпо…
– Вон.
Парень мгновенно ретировался, низко поклонившись, когда проходил мимо тану. Едва полог задернулся, женщина молча прошла в глубь шатра, на ходу расстегивая застежки формы. Мужчины явно собирались о чем-то поговорить, но, видя происходящее, замешкались, потеряв дар речи.
– Э… Бану! – наконец нашелся Русса, когда пятнадцатилетняя женщина сняла верхнюю тунику на запамх и швырнула в сторону. – Что ты делаешь?!
Под укороченной туникой оказалась тонкая черная безрукавка.
– Тебе объяснить?
– Бансабира… – подал голос Сабир.
В этот момент молодая тану завела руки за голову и, немного наклонившись, стащила безрукавку. Где-то на задворках мужского сознания мелькнула мысль, что нужно отвернуться. Но подобная мера оказалась лишней, сообразили отец и сын – грудь Бану была несколько раз перетянута лентой из черной эластичной ткани шириной в ладонь. Черные штаны начинались на три пальца ниже пупка.
– Можно подумать, я вас чем-то могу удивить, – пробубнила женщина, распрямляя спину и плечи.
– Еще как можешь, – едва слышно пробормотал Русса, шокированный и неспособный отвести изумленного взгляда от сестринской спины. С усилием бастард заставил себя посмотреть на отца – Сабир выглядел еще более озадаченным и пораженным и, похоже, вовсе забыл, как дышать: идеально симметричная спина, с прямым позвоночником, четко проседающим между длинными буграми прилегающих мышц, с по-молодому упругой фарфоровой кожей, сплошь краснела и белела росчерками шрамов и рубцов.
