После собрания командиров Маатхас один задержался в шатре старшего товарища и союзника.
– В чем дело? – спросил Свирепый.
– Всего один вопрос, Сабир. Ты уверен, что она твоя дочь? – Мужчина кивнул в сторону полога, через который несколько мгновений назад вышла Бану.
Сабир хмыкнул:
– Я ведь объявил ее тану, разве это не ответ на твой вопрос?
– Потому я его и задаю, – уточнил тан Лазурного дома.
Сабир потрепал тана по плечу:
– Не сомневайся, Сагромах. Родители всегда узнают своих детей. Станешь отцом – поймешь.
Сабир вышел на воздух, не беспокоясь о том, что в его шатре остается посторонний. Маатхас только бессмысленно качнул головой, замерев.
Вечером того дня Бансабира одиноко сидела в шатре, закинув ноги на стол, – после утреннего собрания женщина отправилась тренироваться, пешей и верхом, и теперь мышцы приятно ныли. Русса выказал желание упражняться с сестрой – вместе со всей личной гвардией тана Сабира из почти двухсот бойцов. Женщина пожала плечами – не против, ей все равно. Работала тану, как привыкла, без оглядки на других, самозабвенно оттачивая удар за ударом, выстрел за выстрелом. Но остальные оглядывались часто, неизменно в ее сторону.
Согнулась, притянувшись к ногам: рядом с отекшими конечностями стоял кувшин с пивом, оставленный для тану Юдейром, после того как оруженосец неумело заплел первую в жизни косу. Бану подлила напитка в серебряный кубок и, поднеся к губам, вновь откинулась на грубовато сделанную спинку походного седалища.
Любопытно, размышляла женщина, отец, очевидно преследуя цель объявить ее наследницей во всеуслышанье, приказал со следующего дня объехать несколько подразделений с проверкой подготовки. Пока войско стоит лагерем, надо максимально зализать раны и повысить собственный уровень, перед тем как опять кидаться на врага. Временем северяне располагали незначительным – совсем скоро прибудут оставшиеся полководцы и командиры, и после совета кампания продолжится. В том, что Сабир не намерен выходить из войны, Бану не усомнилась ни на мгновение. Пару часов назад он невзначай бросил что-то о том, что северяне всегда держались наособицу, так что должны непременно помогать друг другу. К тому же в этой войне все они мстят сами и помогают мстить соседям.
«Говоря иначе, север всегда держался наособицу и потому не нуждается в остальном Ясе, так что северяне непременно должны грабить сами и помогать грабить другим. Чтобы однажды все рожденные среди снегов поняли, кому обязаны успехом», – молча думала женщина.
За весь день, в том числе на утреннем собрании, она почти не проронила ни слова – что толку говорить, если не разобралась с текущим положением дел. Да и потом, ей предстояло еще столько освоить и узнать о делах отца, прежде чем она позволит себе выговаривать суждения вслух.
– Тану! – донесся с улицы мужской голос. – Я по поручению тана Сабира, вы позволите?
Бансабира удивилась – час поздний, что отцу понадобилось в такое время?
– Входи.
Вошел Раду. Наблюдая за ним, Бансабира невольно ужаснулась: когда он уже закончит распрямляться после поклона? Воин все рос и рос – и наконец впервые в непосредственной близи предстал перед Бану как есть.
«Да в нем локтя четыре с половиной!» – женщина едва удержалась от судорожного выдоха. Но лицо все-таки предательски дрогнуло.
– Слушаю, Раду, – вновь потянулась за напитком.
– Госпожа, ваш отец велел передать, что как танум вам полагается отдельный отряд бойцов, который вы можете выбрать сами из числа «меднотелых», и назначил меня его командиром. – И добавил каким-то извиняющимся тоном: – Кроме того, с этого дня я – ваш личный телохранитель.
Рука Бансабиры качнулась, замерев у рта. Мгновение спустя женщина захохотала в голос, отчего Раду замешался, не зная как быть. Бану, не торопясь, сделала глоток, слегка запрокинув голову, и указательным пальцем провела по чувственным губам, утирая влагу. Смерила вошедшего взглядом настолько царственно-снисходительным, что громадный вояка почувствовал себя несмышленым десятилетним мальчишкой, каким когда-то выслушивал нагоняи от отца.
– Стало быть, тан Сабир приставил ко мне соглядатая? – «Не удивительно».
– Что вы, госпо…
Бансабира отрицательно покачала вздернутым указательным пальчиком той руки, которой сжимала края бокала. Заговорила легко, будто о будничном:
– Не трудись оправдываться. Все и так ясно. Твой выбор небогат, и твое мнение никого не интересует. Сказано смотреть за мной – будешь смотреть и докладывать, как велено. – Наконец полностью обернулась к мужчине лицом и заговорила совсем другим, не терпящим возражений тоном: – Но чтобы ближе двадцати шагов я тебя рядом не видела. Свободен.
Вот так, сразу! Вмиг переменилась… и где ее вчерашнее радушие?
– Что-то еще? – Бану вздернула бровь.
С чувством тысячекратного непонимания вменяемой ему вины Раду поклонился женщине:
– Нет, тану, прошу простить. – Нелепо пятясь, громадина вышел.
