Ирит шагала по Долгогорью с непоколебимостью, которую Гаррет в себе так и не нашел. То ли дело было в том, что ее лицо и волосы так ловко сочетались с внешностью китамарских инлисков, то ли деревянные здания и узкие улицы скорее походили на ее дом, чем известка и камень Речного Порта, или – вероятней всего, по его мнению, – девушка просто не представляла, какой опасности подвергается. В чем бы ни состояла причина, он следовал за ней, надев на себя коричневый плащ, и, пряча лицо под капюшоном, прочесывал взглядом окна, двери и повороты, готовый к неприятностям.
Любопытные взоры Ирит встречала улыбкой и приветствием на неизвестном Гаррету языке. Иногда она приостанавливалась и что-то спрашивала у прохожего сплошной трелью слогов, которую он был не в силах разбить на отдельные слова. В большинстве случаев собеседники качали головой или приносили извинения более-менее знакомыми Гаррету фразами. Но дважды старые люди с запинкой, но отвечали на том же щелкающем, быстролетном наречии. Жутковато было видеть ее настолько своей в его родном городе, притом там, где сам он чувствовал себя посторонним.
После полудня тучи сгустились. В воздухе пахло дождем, дерьмом и гнилью. С неба падали крохотные комочки, не снег и не град, но среднее от обоих. Ирит величественно не обращала на стужу внимания, пока белые хлопья не украсили ее волосы, как мелкие жемчужинки. Уже почти стемнело, и вот она остановилась у крыльца с ярко-желтым полотном над входом. На ткань были нанесены инлисские символы, и Ирит постучала в дверь, стоя в ожидании. Древний дед, с руками как палочки и редкими клоками не покинувших череп волос, приоткрыл дверь, пристально всматриваясь в гостью.
Ирит заговорила на своем наречии, и дед выпучил глаза. И обратился к ней на том же языке, причем бегло. Ирит улыбнулась, указала на себя, потом на Гаррета, произнеся что-то в ответ. Старик покачал головой – не отказывая, но в восхищении. Минуту или больше они вдвоем гоняли туда-сюда трели фраз, и нотки теплоты и приязни говорили о многом, даже не знающему, о чем у них речь. Ирит задала какой-то вопрос, и лицо старика внезапно окуталось недоверием. Его ответ был краток и резок. Ирит опять указала на Гаррета, и дед неуверенно пригляделся к нему. На миг они замолчали, затем дед показал на улицу, что-то еще добавил и согнул ладонь в некоем жесте. Ирит поклонилась ему, а потом, прильнув, поцеловала в щеку, прежде чем повернуться на юг и уйти. Гаррету пришлось поспевать за ней рысью.
– Неужто сработало? – спросил он.
– Как придем, узнаем.
Они пробирались извилистой, узкой улицей. Проходя мимо окон, Гаррет ощущал давление пристальных взглядов. Синий плащ-одиночка в Долгогорье сам бы напрашивался на неприятности, но он не был синим плащом. Не сейчас.
Ирит свернула в переулок с домами, возведенными скорее из тени, чем из дерева. Ее шаги приобрели некоторую робость, и она разок оглянулась, словно желала воочию убедиться, что он идет следом. У Гаррета ныло между лопаток не хуже, чем в челюсти. Ирит подошла к двери с треснутой деревянной ручкой и петлями с внутренней стороны.
– Ты точно на это решился? – спросила она. – Сейчас мы можем уйти, но обратной дороги не будет.
– У меня вариантов нет, – ответил он.
Ирит замысловато стукнула в дверь и завела речь на своем языке – то ли на час, то ли на пару секунд. Сердце Гаррета колотилось о ребра, и он перебарывал себя, чтоб не хвататься за рукоять. Закончив, девушка извлекла монету из кошелька, перегнулась через слякоть и грязь и пропихнула деньги под дверь.
Ничего не случилось.
Ирит выпрямилась, вытирая руки о плащ, и пригляделась к одному концу переулка, потом к другому.
– Что сейчас происходит? – спросил Гаррет.
– Нам ответят. Может быть, скоро, может, попозже. Подождем здесь или вернемся в…
Дверь отворилась. Показавшийся мужчина был инлиском, широким в плечах и с твердым взором. Он взглянул на Ирит, потом на Гаррета, потом опять на девушку.
– Оставайтесь здесь, – произнес он и вернулся, закрывая за собой дверь.
– Можешь идти, – сказал Гаррет. – С этой частью я справлюсь один.
– Я уже объясняла, братец. Сейчас не время отходить в сторонку, как вообще-то и после. Что началось, дойдет до конца.
Гаррет сделал глубокий вдох, скрестил руки и пожалел, что идея явиться сюда пришла ему в голову. Над ними быстро темнела полоска бледного неба. Отзвуки ветра, напевавшего и насвистывавшего в полете сквозь город, были громче и свирепее того тоненького дуновения, что чувствовалось в переулке. Холод сочился в ноги и пальцы рук до тех пор, пока Гаррету не пришлось начать двигаться, чтобы вернуть чувствительность. Ирит казалась невозмутимой, но, может быть, то была лишь покорность судьбе. Когда жребий брошен, бессмысленно срываться на крик.
Дверь отворилась снова, и на улицу вышел тот же мужчина. У следовавшей за ним инлиски на одной скуле был длинный шрам и один глаз с молочным бельмом. Она носила бесцветные холщовые штаны и рубашку, а поверх рабочий жилет. Ее волосы были черны и топорщились коротким ежиком. На этот раз ее руки были чисты от крови.
