Она появилась, стоило лишь на миг опустить веки, — нереальная, хрупкая, будто сухая ветка, и чуждая человеческому глазу. Ветхое, бесформенно-длинное платье вышло из моды веков шесть назад, сероватые волосы спутанными прядями спускались до лопаток. Женщина выглядела чудаковатой оборванкой, но никому бы и в голову не пришло смеяться над демонической сущностью, древней, как сами боги.
— С годами становишься всё противнее, милая, — протянула Вёльва насмешливо, не сводя с Антарес взгляда по-старчески выцветших глаз и пуская изо рта клубы затхло-пряного дыма — трубка, о содержимом которой ходило столько слухов, всегда при ней. — И как тебя только земля носит, невыносимое ты создание?
— Задаю себе тот же вопрос постоянно, но ответом не располагаю. — Рес сардонически улыбнулась и пожала плечами. — Из нас двоих, кажется, именно ты знаешь всё и даже больше. Потому-то я и здесь.
— Увы, мне известно чуть-чуть меньше, чем всё. Беда в том, Антарес, что сказать пока нечего. Точнее, мне не хочется повторять дважды. Да и нужный вопрос пока не соизволил посетить твою умную головку…
— Зубы-то не заговаривай, — она поморщилась. — Что значит «дважды» и какой вопрос?
— Это ты сама должна понять.
— Ну разумеется! Нельзя так просто взять и сказать прямо, давай напустим тумана по самое дальше некуда…
— Считай это негласным правилом пророческого искусства — никогда не срывать с тайн все покровы.
Рес выразительно покачала головой и закатила глаза, всем своим видом показывая, что (и в каких выражениях) думает по данному поводу.
— В таком случае, пророческое искусство пора реформировать, пока я не свихнулась к Эвклидовой бабушке! При условии, что у этого хмыря была бабушка и он не выполз из самой Бездны.
— Надо же! Вы ни разу не встречались, а ты его уже ненавидишь. Даже не зная, что… о, нет, нет. Однажды ты вспомнишь. — Вёльва хитро сузила белесые глаза, но тут же натянула маску блаженной дурочки и принялась журить жеманным голоском: — Ну-ну, Антарес! Перестань-ка стервить, ты же славная девочка… в глубине души.
«Да-а, в глубине, — усмехнулась Рес про себя, — так глубоко, что и нырнуть боязно».
— Так и быть. Решай, что именно тебя интересует здесь и сейчас.
Рес нахмурилась, зябко обхватив себя руками. Она часто мерзла, но бывали моменты, когда холод становился прямо-таки обжигающим — словно бы находишься между Нифльхеймом и Муспельхеймом. Наконец, ей удалось собраться с мыслями.
— Слишком рано, чтобы вмешиваться… я не готова, я еще отнюдь не архимаг! Но в то же время боги толкают так настойчиво… чего они от меня хотят? Какую игру затеяли?
— Ты всё время вмешиваешься, Антарес. Даже если не хочешь. — Любые эмоции демонических сущностей наносные, однако сочувствие в глазах пророчицы вопреки всему казалось неподдельным. — И ты уже это сделала.
Вёльва сошла с плиты и прошествовала с чинным видом к краю скального выступа.
— Когда спасла Нику?
— Когда выбралась из могилы.
Колкий озноб пробрал до мозга костей; виски противно заныли, как всегда бывало при попытке вспомнить что-нибудь из детства. Из-за пережитого шока события того времени почти стерлись из памяти, маячили неясной тенью на задворках сознания… но цепкую хватку смерти забыть невозможно. Жгучая боль до сих пор преследовала Рес в ночных кошмарах. Физическая, моральная — не суть; обе эти крайности сплелись в мудреный узел диалектики. Спорить о том, что хуже, можно до бесконечности.
— Ты отнюдь не единственная, кого боги вышвырнули из Хельхейма, — негромко промолвила Вёльва, стоя к ней спиной. Ветер, усиливающийся с каждой секундой, трепал мешковатые рукава и драный подол платья из неотбеленного льна, волосы казались трепещущими обрывками той же грубой ткани. — Оттуда нельзя вернуться прежним, вот в чём вся соль.
— И какой же вернулась я?
— Бесстрашной. Несгибаемой. Пылающей.
Рес отлично понимала, что это не похвала, а скорее наоборот.
— Говори по-человечески! Безбашенной, упертой и импульсивной.
— Ну что же ты так? — Вёльва откровенно веселилась. — Твое храброе, чистое сердце — лучший дар из худших проклятий, а ты сама — лучший друг и худший враг для кого угодно.
— Наихудший враг я для самой себя. — Рес скривилась. — Какое, в Бездну, чистое сердце? Да на мне столько грязи, что за целую жизнь не отмоешься. — Она сокрушенно покачала головой. — Я, кажется, давно разучилась чувствовать что-то помимо ярости. Нутро мое — тьма кромешная! Что называется, темнее безлунной зимней ночи… а зимняя ночь — та еще гадость, скажу по секрету.
— Не нужно, нет, не нужно этого самообмана! — пророчица укоризненно всплеснула руками. — Ты всё еще чувствуешь, притом острее многих. Беда в том, что выразить не можешь. А темная или нет — то роли не играет. Изначально Свет лишь пассивен, а Тьма лишь яростна; добро и зло — это выдумки человеческие… слишком человеческие. Тьма выбирает, зло выбирают. Разве нельзя быть добром по локоть в крови или злом в парадном белом одеянье? В том ведь вся суть!
— Можно, отчего же нет…
