Я с трудом разлепила веки, и по глазам резанула белизна потолка. Отчаянно хотелось пить и немного опустить запрокинутую назад затекшую голову, но малейшая попытка пошевелиться отозвалась шумом в ушах. Я лежала навзничь и, не без труда скосив глаза набок, заметила выкрашенную мятно-зеленой краской стену и трубку, тянувшуюся от моей правой руки. Кажется, я – в больнице, а из-за стены доносятся какие-то голоса – глухо, как через вату.
Я прислушалась, с трудом улавливая слова.
– …хотя бы сегодня. Хожу уже который день. Я сама – психолог и могу сказать…
От знакомого менторского тона мне сразу стало легче, и я пропустила кусок речи подруги.
– …плюс острая интоксикация. Но самое тяжелое – последствия для психики. Такое горе! Всерьез опасаюсь избирательной амнезии.
– Да не выдумывайте, она – молодая, здоровая, скоро придет в себя, – равнодушно бросил незнакомый женский голос. – Пусть пока поспит.
– И все же будьте к ней повнимательнее, – не унималась Анька. – Я попробую ей помочь, хотя с моей стороны это и непрофессионально. Понимаете, мы не работаем с близкими… Но я ее не оставлю! Бедная девочка, такое несчастье с ее парнем! Его убили прямо у нее на глазах! Они так любили друг друга, страшный красавчик был…
Понятно, значит, подруга – здесь, чтобы помочь какой-то бедняжке. В самом деле, бедняжка, если Анька, с ее энергией и напором, возьмется за мозгоправство! Кстати, нужно объяснить ей, что «страшный красавчик» звучит нелепо. Оксюмороны нередко украшают речь, но можно ведь придумать образы поудачнее… Кстати, а где мой «страшный красавчик»? Со мной явно что-то произошло, так почему Алик не сидит сейчас у моей кровати?
Пока я решала, можно ли выдернуть из руки ограничивавшую движения трубку, в дверном проеме появились Анька и медсестра со шприцем в руке. Подруга тут же бросилась ко мне:
– Милая, наконец-то ты пришла в себя! Теперь все будет хорошо, ты быстро пойдешь на поправку! Нога не болит?
Я осторожно пошевелила ступнями. Судя по ощущениям, левая была туго стянута, но боли не чувствовалось. Я отрицательно покачала головой.
– Анечка… дай попить.
– Сейчас, потерпи немного. – Она помогла мне приподняться и подержала на весу крошечную чашку, потом мягко откинула меня на подушку. – Скоро приедут твои родители, они тут днюют и ночуют, с трудом отправила их домой немного отдохнуть…
– А где Алик? Анечка, почему он не со мной?
Подруга застыла на месте, обменялась многозначительным взглядом с медсестрой и странным голосом произнесла:
– Милая… ты ничего не помнишь?
Я взглянула ей в глаза – и от сочетания отразившихся в них жалости, смятения и тоски мучительно заныло все внутри. Аня потерянно смотрела на меня, и в памяти медленно всплывали детали произошедшего – то, о чем я боялась думать, о чем предпочла бы навсегда забыть. «Убили… красавчик…» Реальность вдруг надвинулась на меня с удушающей жестокостью, и я резко выпрямилась на кровати. Трубка вылетела, качнулась стоявшая рядом капельница.
Медсестра кинулась ко мне.
– А вы говорите – амнезия, – бросила она Аньке через плечо и вскинула шприц. – Ничего, сейчас мы поспим, и все придет в норму…
В ужасе глядя на нее, я отдернула руку. Какая еще норма? Ничего и никогда уже не будет нормально! Нет, это неправда, со мной не могло случиться такого ужаса, я не вынесу, нет… Изнутри, разрывая горло, вместе с сокрушительными рыданиями рвался крик, но я не издавала ни звука. Так и тряслась всем телом, беззвучно открывая рот, как рыба, безжалостно выброшенная на сушу и терзающаяся в ожидании скорой смерти.
Женщина в белом халате решительно схватила меня за руку. Под кожу проникло тонкое, острое жало иглы, и я провалилась в забытье.
– Риточка, деточка, – мама деликатно постучала в приоткрытую дверь, – к тебе пришли.
Я пошевелилась и нехотя вынырнула из-под одеяла.
– Мамочка, скажи Ане, что мы обязательно поговорим, но в другой раз. Нет сил.
И я снова накрылась с головой, глядя в темноту опухшими глазами.
С недавних пор этот кокон из одеял стал моим постоянным прибежищем. В доме поселился неистребимый запах лекарств и горя, родители почему-то ходили на цыпочках и разговаривали вполголоса, а меня никогда не оставляли с закрытой дверью, то и дело справляясь, не сотворила ли я что-нибудь с собой.
Какое-то время меня продержали в больнице, на успокоительных. Я почти не помнила тот период, да и возвращение домой осталось в памяти смазанным эпизодом. Психиатр настоятельно советовал положить меня в клинику неврозов, чему решительно воспротивилась мама, считая, что вдали от нее я совсем расклеюсь. Тогда он выписал какие-то препараты, вызывавшие странный эффект: я чувствовала, что мне нестерпимо плохо, но сопровождавшие горе эмоции словно блокировались. Нечто подобное я испытывала обычно, принимая при простуде сбивающие температуру таблетки: градусник показывал тридцать пять с копейками, а ощущение жара оставалось.
