Под надзором мамы я старательно глотала препараты по схеме, пока однажды не ощутила, что скоро сойду с ума. Я словно попала в клетку, лишенная свойственной каждому возможности выражать эмоции, и уже мечтала ощутить хотя бы что-нибудь… даже острое горе. Категорически отказавшись от лекарств, я перекочевала на кровать, где и спряталась ото всего мира под горой одеял, сдавленно рыдая почти без остановки.
Меня больше не мучили ночные кошмары – реальность стала моим кошмаром. Сон дарил желанное успокоение, и я намеренно сбегала в мир своих грез, туда, где могла быть снова счастлива с Аликом… Но после каждого сна следовало жестокое пробуждение, и я, постепенно возвращаясь в страшную явь, опять задыхалась от рыданий.
Мне регулярно звонили с работы. Я неизменно передавала телефон маме, не в силах произнести ни слова, и та деликатно объясняла, в каком я состоянии. Сначала в мое положение с грехом пополам входили, но с недавних пор неуемные работодатели стали намекать, что неплохо бы выйти с больничного… Тогда я просто стала сбрасывать звонки. Пусть увольняют – мне совершенно все равно.
Ко мне частенько захаживала Анька, с энтузиазмом пытавшаяся пробудить меня к жизни. Но я не реагировала на попытки подруги завязать разговор, и тогда она молча сидела у кровати, сжимая мою руку и с трудом сдерживая слезы. Я слышала, как Анька утешала моих родителей, уговаривая немного потерпеть, и была благодарна ей, но… Сегодня я вновь не была расположена к общению.
– Это не Аня, – мягко возразила мама. – К тебе молодой человек…
Откинув одеяло с лица, я заметила в дверном проеме невысокую коренастую фигуру и белокурые волосы. Ваня! Вид человека, знавшего Алика гораздо дольше меня, разом придал сил. Я резко выпрямилась, а Ваня прошел вглубь комнаты с какой-то сумкой, кивнув моей маме, что все будет в порядке.
Мы остались одни, и он присел на кресло рядом с моей кроватью.
– Рита… я все ждал, когда тебе станет лучше. Аня просила еще подождать, но я должен вот-вот уехать, прости. – Он пододвинул сумку. – Твои вещи.
Я заглянула внутрь, и слезы навернулись на глаза. То немногое, что я успела перевезти к Алику: две косметички, плащ, ветровка, пара платьев, изящные домашние туфельки с бантиками… А это что? Наклонившись, я вытянула из кипы вещей голубой джемпер.
– Это не мое, но…
– Пусть останется у тебя, – вздохнул Ваня, глядя, как я прижимаю к груди кусок мягкой шерсти. – Ну что ты, Рита, разве так можно…
Он уселся рядом, обняв меня, затрясшуюся в беззвучных рыданиях. Какое-то время мы сидели вот так, задумчиво покачиваясь в такт своим горестным мыслям.
– У меня есть еще кое-что, – спохватился Ваня, потянувшись к карману своей рубашки. Передо мной появилась пара сложенных листков, исписанных знакомым размашистым почерком. – Он рвался объяснить тебе, но все как-то не было подходящего момента… Тот мерзавец угрожал ему. И незадолго до… Словом, Алик решил, что лучше напишет. Не хотел тебя пугать, рассчитывал, что обойдется… Прости, он дал мне письмо без конверта, я не читал.
Мог бы и не говорить об этом! Да и нечего мне было скрывать от лучшего друга Алика. Я в нетерпении выхватила листки и с жадностью стала поглощать неровные строчки с редкими скобочками смайликов.
«Куколка! Наверное, есть известная пошлость в том, чтобы начинать послание с фразы “Если ты читаешь это, значит, меня уже нет в живых”. Но что поделать, я не могу исключать подобного исхода. Не буду тратить время на то, что ты и так уже, должно быть, поняла. Если все-таки возникнут вопросы, Ваня объяснит».
– Он пишет, что ты объяснишь, – подняла я мокрые глаза на сидящего рядом друга Алика, и тот кивнул.
– Я отвечу на все твои вопросы. Больше нет смысла скрывать. Спрашивай.
– Для начала… – Я помолчала, чтобы собраться с мыслями, и вдруг поняла, что не могу разговаривать об этом здесь, в доме родителей. Меня и так полтора месяца терзали беспощадные демоны – вся эта комната, казалось, навеки наполнилась тяжелой, физически ощутимой тоской. Если я собиралась с грехом пополам существовать дальше, нужно было прочувствовать всю боль до конца. Дойти до самого дна, чтобы, оттолкнувшись, начать выплывать наружу. – Ваня, ты мне поможешь? Я хочу на крышу. В последний раз…
– Хорошо. Он предупреждал, что у тебя наверняка возникнет такое желание. – Ваня энергично поднялся. – Собирайся, я тебя отвезу.
Он вышел, а я впервые за долгое время сама, без уговоров, встала с кровати. Сунула ноги в джинсы, и те чуть не свалились с талии – я, всегда питавшая слабость к вкусной еде и обожавшая готовить, с некоторых пор стала совершенно равнодушна к пище. И это еще мягко сказано… Мама выбивалась из сил, уговаривая меня поесть, и чуть ли не силой кормила каждое утро с ложки кашкой, как маленькую.
Я вышла в прихожую, стянув с вешалки теплую дутую куртку. Мама смерила меня тревожным взглядом: последний месяц я безвылазно просидела дома.
