Но она молчит. И даже смиренно соглашается, обещает, что будет следить за собой, нормально питаться, лишь бы ее не отлучали от тренировок, на которых ее ждет Арсений, так верящий в нее. И она соглашается попить чаю с какими-то жирными печенюшками, а родители смотрят ей в рот, радуются, пока она давится тяжелым рассыпчатым тестом, а потом ее отвыкший желудок начинает бунтовать. Полина бежит к унитазу и извергает комья прожеванного печенья в унитаз, пока мать держит ее волосы. Обе плачут, и Полина даже не понимает, отчего рыдает: от осознания собственной никчемности или от радости, что в этот день она точно не поправится ни на грамм.
Наверное, я бы забил на просьбу Агаты. Дружба дружбой, но, когда у тебя несколько дел в производстве, не до выяснения обстоятельств смерти какого-то там тренера по фигурному катанию, тем более что убили его не в твоем районе и дела как такового у тебя нет. Так что пару дней я занимался исключительно своими проблемами, точнее – Леркиными. Сестру действительно отчислили за «злостные нарушения дисциплины», вряд ли что-то можно было изменить. Но проректор Павел Костров, который стал причиной отчисления Лерки, не выходил у меня из головы. С ним можно было поговорить, мама намеревалась пасть ему в ноги, но я убедил ее этого не делать. Найдя его соцсети, я вглядывался в фото рано облысевшего мужчины в очках и видел в лице что-то гадкое. Мне мерещился маньяк, что растлевал бедных девчонок, но тому надо было найти доказательства. Я допускал, что Лерка могла преувеличить. Потому я решил проверить.
Даже любительские методы быстро дали весьма пикантные результаты. Первым делом я пробил Кострова даже не по официальным каналам, а просто через интернет, через специальное приложение, а также по ботам, которые показывали, как Костров забит у людей в телефонах. Помимо имени, фамилии и должности, Костров у кого-то был забит как «не брать», «козлина» и «мразь». Вечером, вернувшись с работы, я растолкал Лерку, которая задремала у телевизора, и потребовал вспомнить, не отчисляли ли кого-то из института по надуманным обвинениям. Лерка сразу сообразила, что я имею в виду.
– Я слышала, что в прошлом году была похожая история, но кто и что… Я поспрашиваю у девчонок, – сказала она, и в ее голосе я услышал слабую надежду на справедливость. Она вновь превратилась в маленькую девочку, которой я заплетал косички и мазал зеленкой разбитые коленки.
Утром, когда я собирался пробить Кострова по официальным базам данных, меня вызвали к начальству и жестко потребовали негласно уделить делу убитого Солнцева самое пристальное внимание. Это было странно. Я не верил, что Агата настучала бы на мое бездействие, она и сама была готова спрыгнуть с этой мутной темы в любой момент. Удивляла и формулировка. Заниматься чем-то негласно у нас в отделе было не принято, полковник Зарайский этого не любил. Да и никто из нас не стремился взять себе больше дел, чем имелось, со своими бы справиться. Люди почему-то совершали преступления каждый день, так что в убойном прохлаждаться не получалось. Но обсуждать решения начальника у нас тоже не было привычки.
Личное дело Артемия Солнцева оказалось тонким. Не был, не привлекался, бездетный вдовец, ничего интересного. Проходил свидетелем по делу об убийстве жены, и этот момент меня насторожил. Но дело было в другом районе, требовалось поискать, кто его вел. Да был ли смысл там вообще копаться? Я не то чтобы совсем отрицал совпадения, но убивали в городе и правда каждый день. Был у меня как-то случай, когда последовательно, одного за другим, убили трех мужиков из одной семьи с интервалом в полгода и всем под ребро сунули нож. В Италии бы это назвали вендеттой, у нас же – бытовой алкоголизм, даже несмотря на то что все убийцы были незнакомы друг с другом. Может, это карма, но когда я закрыл дело об убийстве младшего сына из этой семейки, то подумал, как было бы замечательно в графе «причина убийства» писать «злой рок».
Агата позвонила вечером и была крайне раздосадована. Она воспользовалась видеозвонком, за ее спиной виднелась белая стена гостиничного номера с очень плохой картиной из трех мазков краски разного цвета, какая-то стандартная абстрактная ерундовина серийного производства, пошлая и яркая. Узнав об убийстве жены Солнцева, Агата обрадовалась, но, когда поняла, что это случилось несколько лет назад, приуныла.
– Месть отпадает, видимо, – грустно сказала она. – Хотя на фоне здешних страстей это кажется вполне вероятным, но мы не Турция. Узнай побольше у этого дяди Жени. Хотя месть давно бы скисла. Мне видится, что Солнцев сам жену грохнул.
– Какие у тебя там страсти кипят? – подозрительно спросил я. Агата отмахнулась, закинула в рот орех и стала его жевать.
– Меня тревожит наше участие в этом деле, – сказала она. – Все какие-то недомолвки, шепотки. Турецкого инспектора тоже используют втемную. Попробуй поискать, не появится ли в этом деле хоть каким-то боком фамилия Бояджи.
– Это кто?
