Когда они выехали из города, за окном сразу будто стемнело. Водитель прибавил скорость. Автомобиль несся сквозь ночь, словно большая черная птица. Марина откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Прикрыла уши ладонями. Так было легче. Если бы не запах, идущий от ее тела, она могла бы представить себя призраком или простившейся с бренным телом душой – все равно кем, лишь бы не подчиняться законам человеческого общества, в котором она была вынуждена жить. Это было ужасно – такая жизнь. Но ее собственный запах был еще отвратительнее. И, осознав это, теперь она могла думать только о том, что ей необходимо как можно быстрее принять ванну.
Войдя в дом, она начала раздеваться уже от порога. Путь до ванной комнаты был усеян ее вещами. В ванную она вошла уже обнаженной. Набирать воду ей показалось долго, и она встала под душ. Горячие струи обжигали тело и, причиняя ей боль, приносили освобождение и блаженство. Она наслаждалась чистотой. Она освобождалась от житейской грязи и дурных помыслов, как будто выжигала их из себя каленым железом. Она словно перерождалась, как птица феникс. И готова была так же превратиться в горстку пепла, чтобы потом возродиться в новом облике и в новой жизни.
Но возможности человека ограничены. Она не рассыпалась в прах. Только обожгла кожу. Красная, словно индеанка, с мокрыми волосами и совершенно голая, она прошла в свою спальню, оставляя влажные следы на полу, рухнула на кровать и умерла до утра.
Последующие две недели Марина провела в суете. Львиную долю времени занимала подготовка концерта к дню тезоименитства митрополита. Надо было готовить программу, договариваться с участниками, украшать сцену, улаживать множество мелких проблем, которые возникали чуть ли не ежечасно. Иерей Константин, как она и предполагала, оказался требовательным и капризным помощником и одновременно цензором. Ему не нравились номера, которые она предлагала, артисты, их исполнявшие, сама атмосфера будущего шоу, в котором, по его мнению, было недостаточно благочестия, подобающего такому событию.
Чтобы избавиться от его попреков, Марина пошла на хитрость – она переиначила названия будущих выступлений, убрав «светские» слова и добавив религиозности. О танцах и речи не было. При одном упоминании о них иерей Константин пришел в неописуемый ужас и долго крестился, что-то бормоча себе под нос. Напрасно Марина пыталась убедить его, что даже в Ветхом завете танец рассматривается как часть религиозного праздника. Иерей и слушать ее не хотел. Как заподозрила Марина, Ветхого завета он также не читал. Поэтому танцы пришлось исключить из программы. На какое-то время иерей Константин успокоился.
Но досаждали и сами артисты. Они не хотели играть исключительно духовную музыку, петь только церковные гимны и читать одни псалмы со сцены, на чем настаивал архиерейский совет. По словам церковнослужителей, митрополит Димитрий отличался редкой даже для них религиозностью и приверженностью к догматам церкви, поэтому малейшие светские нотки в концерте были под строжайшим запретом. Артисты протестовали, даже те, кто были крещены и носили крестики. Они считали, что душа зрителя просит не только праведного и пафосного, но и чего-то более простого, того, что называется «задушевным». Митрополичий хор – это хорошо, но в программе концерта должны быть и «сердечные» лирические песни.
– Прославлять Христа можно не только гимнами, – убеждала Таня свою хозяйку едва ли не каждое утро. – Вот я, например, могу спеть что-нибудь из рок-оперы «Иисус Христос – суперзвезда». Уверена, что меня ожидает небывалый успех. Вы только послушайте, Марина Львовна, и поймете, как я права.
Она принимала мрачный вид, вставала в позу, которая, по ее мнению, наиболее соответствовала происходящему в Гефсиманском саду, и, понизив голос, начинала петь:
– Забери от меня эту чашу, я не хочу вкусить её яду…
Марина смеялась и гнала ее прочь. Но Таня была настойчива и неутомима в своих притязаниях. И тогда Марина, памятуя о ее цыганских корнях, подобрала ей для чтения со сцены отрывок из новеллы «Цыганочка», благоразумно дав ему название «Благословение Христово снисходит на разные народы», которое не вызвало бы нареканий со стороны архиерейского совета. После этого Таня оставила ее в покое и начала усердно зубрить текст, рассчитывая произвести фурор на концерте.
С другими артистами было не легче, скорее, наоборот. Многие отказались от участия в концерте, поняв, что плетью обуха не перешибешь, а высказанное ими мнение подобно гласу вопиющего в пустыне. Список участников таял на глазах, приходилось сшивать концерт, что называется, на живую нитку.
– Это какой-то тришкин кафтан, – вздыхала Марина, с грустью сравнивая первоначальную программу с той, что в очередной раз перекраивалась. – Скоро один воротник и останется. Срам будет нечем прикрыть.
Под воротником она подразумевала митрополичий хор.
