Путники как раз собирались выйти на одну из лужаек, как вдруг Дик бросился на землю и, прячась за кустами ежевики, стал медленно отползать назад, к деревьям. Мэтчем неимоверно удивился, поскольку не видел никаких причин для подобных предосторожностей, но все же последовал примеру товарища, и, лишь когда они добрались таким образом до густых зарослей, он повернулся и шепотом попросил объяснить, что случилось.
Вместо ответа Дик указал пальцем. В дальнем конце лужайки огромная ель возвышалась над остальными деревьями, выделяясь черным пятном на фоне чистого голубого неба. Футах в пятидесяти снизу прямой и мощный, как колонна, ствол раздваивался, и там, словно моряк на мачте, стоял человек в зеленом плаще. Солнце блестело на его волосах. Прикрыв одной рукой глаза от света, он, точно заведенный, водил головой из стороны в сторону, внимательно осматривая окрестности.
Юноши переглянулись.
– Попробуем обойти слева, – шепнул Дик. – Чуть не попались, Джек.
Спустя десять минут они вышли к утоптанной тропинке.
– Я этой части леса не знаю, – заметил Дик. – Интересно, куда нас приведет эта дорога?
– Пошли проверим, – ответил Мэтчем.
Через несколько ярдов тропинка перевалила через гребень холма и резко пошла вниз, в круглый, точно чаша, овраг. В самом низу из зарослей цветущего боярышника торчали две-три полуразрушенных стены без крыши и высокий тонкий дымоход. Все они были черны, как после пожара.
– Что это? – подавленно прошептал Мэтчем.
– Клянусь смертью, не знаю, – промолвил Дик. – Давай подойдем и посмотрим.
С бьющимися от волнения сердцами они стали продираться через боярышник. На каждом шагу им попадались следы еще недавно живших здесь людей. Фруктовые деревья, разросшиеся как попало овощи, поваленные солнечные часы в траве, – похоже, когда-то здесь был сад. Наконец они подошли к стенам.
Раньше это было добротное и красивое здание, окруженное рвом. Но теперь ров завалили каменные блоки, и поперек него, от одного края до другого, лежал поваленный ствол дерева. Две задних стены еще держались, и солнце ярко просвечивало через пустые проемы окон, но остальная часть здания обрушилась и лежала теперь пирамидой почерневших от огня обломков, из щелей между которыми уже пробивались несколько молодых деревьев.
На дне этой впадины было безветренно, тихо и тепло. Мэтчем прикоснулся к руке Дика и предостерегающим жестом поднес палец к губам.
– Тсс! – тихо произнес он.
Странный звук нарушил тишину. Он повторился еще дважды, прежде чем они поняли, что это. Это был кашель. Какой-то мужчина громко прочистил горло, и в следующий миг хрипловатый, немелодичный голос пропел:
Певец замолчал, звякнуло что-то железное, и наступила тишина.
Двое юношей молча смотрели друг на друга. Кем бы ни был их невидимый сосед, находился он прямо за развалинами. Неожиданно лицо Мэтчема вспыхнуло, и через мгновение он перебежал через ров по поваленному дереву и стал осторожно взбираться на огромную кучу мусора внутри обгоревших стен. Дик, если бы успел, остановил его, но теперь ему ничего не оставалось, кроме как последовать за ним.
В углу разрушенного дома лежали крест-накрест два бревна, отгораживая свободное пространство размером с церковный чулан. В него мальчики и нырнули. Там их невозможно было заметить, зато им через узкую бойницу было прекрасно видно, что происходит на другой стороне.
То, что они увидели, заставило их застыть от страха. Возвращаться было поздно, поэтому, затаив дыхание, они стали наблюдать. У самого края рва, менее чем в тридцати футах от их укрытия, горел костер, над ним исходил паром котел с какой-то булькающей жидкостью. А рядом с костром в настороженной позе неподвижно замер высокий мужчина с красным обветренным лицом. Выглядел он так, словно услышал, как они карабкались по обломкам стен, и теперь внимательно прислушивался. В правой руке он держал железную ложку, а из-за пояса у него торчал охотничий рог и внушительных размеров кинжал. Несомненно, это и был тот самый невидимый певец, – очевидно, он мешал свое варево ложкой, когда какой-то неосторожный шаг с другой стороны стены привлек его внимание. Чуть дальше на земле спал, завернувшись в коричневый плащ, другой человек. У него над лицом порхала бабочка. Расположились они на белой от цветущих маргариток лужайке, в дальнем конце которой на ветке цветущего боярышника висели лук, колчан со стрелами и кусок оленьей туши.
Наконец мужчина расслабился, поднес ложку к губам, подул, потом сделал глоток для пробы, удовлетворенно кивнул и снова принялся помешивать, напевая.
– «Привольно и в лесу жить, коль в город ходу нет», – протянул он, продолжая песню с того места, на котором она оборвалась.
