«Ты хотела помыкать мужчинами и использовать их в своих интригах. Кого-то ты обманывала, кого-то затаскивала к себе в постель… А ныне затащили в постель тебя, причём против твоей воли. Изяслав упивался на ложе не тобою, но своею безграничной властью, своею местью покойному Святославу!»
Оде вдруг вспомнилась Ланка, как она рассказывала ей про свои невзгоды и про подобные же домогательства к ней Изяслава. Ланка не только пережила всё это, но и сохранила душевное благородство, не очерствела, не озлобилась на весь род мужской.
«Значит, Ланка душевно сильнее меня, – думала Ода, – а я слаба. К тому же я так одинока, за меня некому заступиться».
Ода разрыдалась. Проплакавшись, она не заметила, как заснула.
Наутро к Оде опять пожаловал Изяслав, протрезвевший и уже не столь развязный, как накануне. Он принёс несколько роскошных платьев для Оды. Из этих платьев лишь одно пришлось Оде как раз по фигуре.
Сидя за столом вместе с Изяславом, Ода осторожно поинтересовалась, долго ли ей находиться на положении пленницы.
– От тебя зависит, голуба моя, – сказал Изяслав, жуя холодную ветчину. – Будешь ласкова со мной – получишь свободу. Да что свободу – будешь жить в этом дворце, а бояре киевские станут перед тобой спину гнуть.
Оде захотелось выплеснуть вино из своей чаши в лицо Изяславу, но она сдержалась. Ода мысленно поклялась жестоко отомстить Изяславу при первой же возможности. И чем дольше продлится её заточение и участь наложницы, тем изощрённее и страшнее будет её месть.
Перед уходом Изяслав пожелал вновь возлечь с Одой на ложе. Ода не стала противиться, но попросила Изяслава, чтобы он совокупился с нею не лёжа, а стоя.
– Не хочу я в этой грязи валяться! – Ода брезгливо кивнула на постель. – Не пристало великому князю обладать мною здесь. У смердов постели и то чище.
Изяслава это замечание Оды неожиданно смутило. Он кликнул гридней и велел им проводить Оду в его опочивальню.
Весть о том, что Борис Вячеславич ушёл с дружиной из Вышгорода, недолго радовала его дядей, пребывавших в Киеве. Спустя несколько дней Борис ворвался в Чернигов и объявил себя тамошним князем.
Всеволод Ярославич пребывал в унынии: сын его Владимир ушёл к себе в Смоленск, а без смоленских полков выступать против Бориса Вячеславича Всеволод Ярославич не решался. По слухам, черниговцы приняли к себе дерзкого Бориса с большой охотой. Изяслав Ярославич не желал покидать Киев, опасаясь, что киевляне не впустят его обратно.
Братья Ярославичи долго судили да рядили[68], как им быть.
Наконец Изяслав надумал использовать против Бориса Олега Святославича.
Вызвав к себе Олега, Изяслав в присутствии Всеволода пообещал ему уступить черниговское княжение, если Олег убедит Бориса Вячеславича уйти из Чернигова в Курск.
– Сядешь на столе отца своего на зависть старшим братьям своим, – молвил Изяслав, глядя в глаза Олегу. – Видит Бог, не хочу я обнажать меч на Бориса. Знаю, к моим увещеваниям он прислушиваться не станет, держа обиду на меня за отнятый у него Вышгород. С тобой же, Олег, Борис не может не считаться. Ежели Борис кого и послушается, так это тебя.
Всеволод Ярославич хоть и помалкивал, но по его лицу было видно, что он полностью согласен с Изяславом.
– А куда же пойдёт Всеволод Ярославич, коль сяду я в Чернигове? – обратился Олег к Изяславу.
– В Переяславль он пойдёт, – ответил Изяслав. – Там его вотчина, там ему и место.
– Готов ли ты, дядя, крест целовать на том, что своею волей уступаешь мне Чернигов? – опять спросил Олег.
– Ишь, прыткий какой! – Изяслав усмехнулся. – Коль я крест поцелую на обещании своём, то буду обязан посадить тебя на стол черниговский, невзирая ни на что, даже на кровопролитие. Я же хочу его избежать. Потому и говорю тебе, Олег, что от тебя самого зависит, сядешь ли ты князем в Чернигове. Может статься, не столкуешься ты с Борисом, тогда придётся нам со Всеволодом Ярославичем за дело браться. Вот такие пироги, друг мой.
– Хорошо. Я уговорю Бориса, хоть это будет и нелегко, – произнёс Олег. – Но и ты, дядя, не обмани меня.
– Бог с тобой, Олег! – возмутился Изяслав. – За кого ты меня принимаешь! Мы ведь с тобой родня. Даю слово княжеское в присутствии брата своего, что Чернигов станет твоим уделом, коль оттуда уйдёт Борис Вячеславич.
После разговора с дядьями Олег без промедления собрался в путь. Регнвальд спросил у него, к чему такая спешка.
Олег ответил ему, не скрывая радости:
– Иду добывать себе стол княжеский.
На дворе был июль 1077 года.
Всю дорогу от Киева до Чернигова Олег размышлял над тем, как уговорить воинственного Бориса не обнажать меч на дядей своих, какие доводы привести, чтоб спровадить его с миром в Курск. Впереди на косогоре над широкой Десной уже показались до боли знакомые бревенчатые стены и башни с шеломообразными кровлями, а Олег так толком ничего и не придумал. И от этого настроение у него было хуже некуда.
