— Ладно, — сказал Хвостик.
— Чего там сказал?
— Согласен.
Шпана немного расступилась. Мизинец видел воспаленные от ярости глаза. Они не были детьми — были уродливыми карликами, стариками в детских телах.
Ушастый ударил первым: всадил пыром Хвостику под зад. Высокий пнул в бедро. Курносый влепил с другой стороны. Рыжий прописал подошвой по спортивкам. Карлики пинали жертву в озлобленном кружке. Лицо Хвостика казалось неживым, безучастным. Он молча сносил побои, крепко прижимая к груди баскетбольный мяч.
Мизинец глянул на Лома.
— Тоже хочешь? — оскалился тот. — Вали отсюда!
В ушах стоял странный звон. Мизинцу казалось, что он вот-вот потеряет сознание.
Он пошел. Нырнул в дыру, пошел дальше, мимо детского сада, мимо покосившихся гаражей, и все шел, и шел, и шел…
Он шел. Бездумно переставлял ноги. Толкал тележку со спящим мальчиком.
В свои шестнадцать Мизинец уже многое знал о чувстве вины. Оно всегда было рядом, неуютное и тихое, зато теперь — воспользовавшись его усталостью и страхом — заголосило.
Он бросил Хвостика. Предал. Оставил шпане на растерзание. Просто не вышел на зеленый ковер, снялся с соревнований. Чтобы не проиграть.
С Хвостиком они больше не общались. А потом у отца Мизинца заладилось на второй работе, и они переехали в более спокойный район. Мизинец пошел в новую школу, нашел нового друга… Кляпа.
Которого тоже предал.
«Кляп сломал ногу…»
Мальчик спал и не хотел просыпаться. Даже после того, как брат-один набрал в рот воды и выплюнул в расслабленное круглое лицо. Мальчик спал и разговаривал во сне. Странная версия Зиппо.
Мизинец слушал под метроном зацикленной мысли: «Кляп сломал ногу…»
— Львиный рык, — говорил мальчик, — волчий вой, рев бушующего моря и разрушительный меч — частицы вечности, слишком великие для людского глаза.
«Кляп сломал ногу…» — думал Мизинец.
Они собирали бутылки с водой, пакеты и банки с едой. В растрескавшейся стене из стеклоблоков плыла череда мутных отражений.
Кляп подобрал большой лимон, откусил и протянул Мизинцу.
— Держи, витамин С, чтобы цинги не было. Помнишь, как в «Терроре»?
Мизинец распахнул глаза. Толкал тележку. Глаза стали снова слипаться. Это ничего. Даже хорошо. Во сне он возьмет у Кляпа лимон и вгрызется в толстую кожуру. Чтобы не было цинги. Витамин С.
— Начался сильный ураган, — рассказывал мальчик, причмокивая губами. — Сильный ветер поднялся из-за того, что огромная рыба всасывала воздух между гнилых губ. Ветер подхватил человека и закинул в пасть рыбы.
Зиппо шел сбоку, послушно держался за ручку тележки. Внимательно слушал мальчика.
— Оказавшись внутри рыбы, человек увидел других пленников: живых и мертвых. И тогда он сказал им: «Я слышу, как бьется сердце рыбы. Давайте танцевать и петь, громче, чем бьется сердце!»
Зиппо улыбнулся. Тележка прохрустела по битому стеклу, Мизинец открыл глаза. Расстегнул куртку. Потом застегнул. Через некоторое время снова расстегнул.
«Кляп сломал ногу…»
Других слов не было, не было ничего, пусто, пусто, думать не о чем.
Через три часа стали на привал.
* * *
Смурф отошел, чтобы оценить свое творение. Склонил голову к правому плечу, к левому, остался доволен.
— Ну, кто вякнет, что это не искусство?
— Оно! — поддакнул брат-один.
— Да отпусти ты его, — сказал Смурф. — Не мешай голубкам.
Он раскатисто заржал. Брат-один убрал колено с плеча Оза, отошел и встал рядом со Смурфом. Стояли, любовались.
— Тряпку достань, — сказал Смурф. — Пускай поделится впечатлениями от первой брачной ночи.
Брат-один подошел и потянул за уголок грязного кляпа. Тряпка медленно выползла изо рта Оза.
Оз закричал. На полноценный крик не хватило ни сил, ни воздуха: Оз скорее отплевывался и откашливался звуком. Извивался и дергался, но веревка держала крепко.
Не отпускала из объятий мертвеца.
— Благодарочка за идею, — сказал Смурф. — Но я и от себя добавил, заметил?
По лицу трупа ползали черви. Нос мертвого мужчины скреб по щеке Оза. Выжженные глазницы смотрели внимательно, рот приоткрыт — будто покойник собирался что-то сказать.
Большой раздувшийся труп и высокий, худой парень, связанные лицом к лицу.
— Ладно, — сказал Смурф, — не будем вам мешать.
— Сладких снов, — сказал брат-один и задохнулся смехом.
Смурф нахмурился.
— Что-то они мне напоминают… А-а, колбасу! Знаешь, такую, перевязанную?
— Точняк! — сказал брат-один.
Оз мычал и пытался расслабить веревки, но ничего не получалось.
— Сергей, — позвал Оз, — пожалуйста.
Мизинец сидел на одеяле и смотрел на Оза. На мертвеца, к которому Оз был привязан. Рассматривал узоры вен под грязно-зеленой кожей, кровянистые пузыри…
— Я ничего не мог сделать, — сказал он, — ничего. Он сломал ногу.
Мизинец лег, перевернулся на бок, спиной к Озу.
— Рухнут дома, — сказал мальчик во сне, — и сломаются деревья, и ветер будет гулять над голой землей. И появятся из ветра чудовища. И в глазах их будет гореть огонь.
Лежа на одеяле, в страшной пустоглазой темноте, Мизинец безудержно рыдал, стиснув зубы на лямке рюкзака. Представлял лицо Кляпа — и не мог остановиться. Не успевал подумать о каких-то конкретных поступке, ситуации, слове. Просто лицо друга. И слезы.
