Во сне Стас гулял по старому Еврейскому городу, на кладбище которого покоился чародей бен Бецалель, переходил Манесов мост, стекающий на берег Летенской улицы, глазел на Валленштейнский дворец, затем поднимался к собору Святого Вита, на холм с Пражским градом, оттуда — на Малостранскую площадь с астрономическими часами, статуей Яна Гуса и Карловым мостом. Наплывала арка Малостранской башни, на гребенке моста толпились туристы, дивились на торгашей, кукольников, художников и музыкантов. Усыпанная оловянными бликами Влтава омывала опоры мощных, облицованных камнями арок. У гранитного парапета под страдальцем Яном Непомуцким, устроившись на брезентовом стульчике, корпел над деревянным брусочком молодой парень с серьгой в ухе и в очках в модной оправе. Рядом сидела собака в ошейнике. Резчик орудовал скальпелем. На мольбертах художников рождалось нечто черное и густое. Улицы проплывали цветными фасадами, рустами, декором, барельефами, скульптурами, узорчатыми окнами и дверями. В переулках прятались тени, таинственные и страшные, как пробуждение в незнакомом месте…
Вторая половина ночи выдалась неспокойной. Стас часто просыпался, отчего казалось, что не спит вовсе, а лишь открывает и закрывает глаза в заколоченном пыльном ящике. Ноги крутило от долгой прогулки. Сердце покалывало, мысли ковыляли по черному берегу, как птицы, перья которых тоже были черными — испачканными нефтью, не взлететь.
А может, рваный сон и тянущая боль в ногах (сухожилия в подколенных ямках словно намотали на барабан) принадлежали главному сновидению, и снилось Стасу, что он часто просыпается, отчего казалось, что…
Оставленные Робертом свечи догорели, или их задули призраки. Стас поднимал веки, и ничего не менялось. Его будто похоронили заживо в просторном склепе. Он прислушивался к собственным ощущениям, пытался представить: погребение реально, он умрет и не увидит ничего, кроме мрака. В предисловии к рассказу «1408» Стивен Кинг говорил о том, что каждый уважающий себя писатель жанра «хоррор» должен хотя бы единожды пройтись по темам «Комната призраков в отеле» и «Погребение заживо». Первую тему Стас закрыл рассказом «12, 14», вторую старательно обходил.
Он неподвижно лежал в спальнике на глубине десяти или более метров от пражских мостовых, чувствовал, как тьма мнет его тело студенистыми пальцами, и думал о медленной смерти, о жизни без света, о коллекции фонариков, которую собирал Никитос, о том, как понять, когда наступит утро. Или спал, и ему снилось, что он думает обо всем этом. Или умер и бродил по чужому сновидению…
Стаса разбудил скребущий звук. Он открыл глаза, расстегнул боковую молнию спальника и зашарил рукой в поисках коробки, в которую Роберт положил фонарик. На затылок давила боль. Стас ничего не видел, кроме темно-синего контура собственных рук. Звать проводника не стал. Глупо, конечно: он чувствовал себя ребенком, который не хочет показать слабость, страх. Но, черт побери, он даже не слышал дыхание бездомного.
Один. В темноте.
Стас попытался успокоиться. «Представь, что ты обедаешь в одном из этих шизанутых ресторанчиков, „Невидимая кофейня“ или что-то в подобном духе». Он видел передачу о новомодной тенденции: есть в полной тьме, ощупывая стол, посуду, свое лицо, чтобы не промахнуться вилкой.
Мысли о еде добавили проблем: желудок тоже проснулся и заурчал.
Спустя несколько минут ощущение беспомощности стало таять, Стасу показалось, что он различает мазки тусклого света в глубине помещения. Там, где лежал скальпель.
Скребущий звук повторился — и все пошло прахом. От ужаса запершило в горле. Возникло отвратительное предчувствие чего-то плохого, совсем рядом.
А потом слева чиркнуло (иной звук, безопасный) колесико зажигалки, и зал взорвался разноцветными искрами: желтыми, оранжевыми, красными. Роберт зажег свечу, вторую, третью. У бездомного было меловое, почти серое лицо; он не смотрел на Стаса.
— Вы слышали?
— Что? — безразлично спросил Роберт.
— Какой-то звук. Я…
И тут он увидел тело.
Труп толстой девушки на том месте, где вчера вечером валялся хирургический нож. Возможно, голова толстухи лежала на скальпеле. Бездыханное тело девушки в черном платье с заклепками забаррикадировало проем, единственный выход. Словно кто-то навалил в арку мясистых камней. Из-под перепачканного белой пылью подола платья торчали огромные голые ступни, правую окольцовывал ржавый обруч.
Какое-то мгновение Стас сидел в расстегнутом спальнике, уставившись на тело. То, что толстуха была мертва, не вызывало сомнений. При неспокойном свете свечей он видел восковое безжизненное лицо, обращенное к кирпичному своду; распахнутые неподвижные глаза, стеклянные шарики, присыпанные известковой крошкой и будто вопрошающие: «Ты тоже не знаешь, как я здесь оказалась?» Губы девушки изгибались в жуткой мечтательной улыбке, они были черными… Запекшаяся кровь?
«Нет, — заторможенно понял Стас, — это помада. Я смотрю на мертвую готку…»
— Какого хрена, — вырвалось у него.
