— Как такое возможно?
Она села рядом, взяла его руку. На костяшках воспаленно краснели царапины.
— Как ты себя чувствуешь… сейчас?
— Нормально. Чем бы это ни было, оно ушло.
— Ты его слышал? Он приказал сделать мне больно?
— Нет, не совсем так. Это было как… тошнота. Чужая злоба.
Олеся приказала себе собраться.
— Надо что-то с этим сделать.
— Что? Отрубить мне руку? Как в том ужастике про крысу-людоеда? — Ян измотанно улыбнулся. — Или перелить кровь?
Ее глаза зашарили по шкафчикам.
— Ничего, я справлюсь. Если это вернется, я справлюсь.
— Уж постарайся, а пока… — Олеся встала, распахнула дверцы слева от мойки и удовлетворенно кивнула. — Готовь свой желудок ко второму завтраку. И никаких круассанов — только чеснок.
Вы любите цитаты?
«Добро пожаловать в реальность, малыш. Как тебе быть взрослым? Не волнуйся, это с тобой ненадолго».
Стас снова чувствовал себя маленьким. Ребенком, который ничего не понимает и — самое ужасное — уже не может объяснить все магическим «потому что». Потому что в кухонных шкафчиках живет мохнатый старичок. Потому что сны переносят нас в другие миры. Потому что…
Он почти не использовал цитаты в своих последних рассказах. Бездумная любовь к чужим словам, корни которой ветвились в одном школьном сочинении (каждую часть он предварил эпиграфом из басен Крылова; пять за содержание, три за грамотность), ушла. Цитатами можно украсить, но не объяснить.
Чем вообще можно объяснить то, что его блокнот был на две трети исписан небрежным почерком?
Влажными пальцами Стас переворачивал посиневшие от чернил листы.
Шесть или семь десятков исписанных листов, повесть без названия.
Стас поднял глаза на мужчину (существо) в черных очках, который сидел в дубовом кресле с высокой спинкой. Справа лежал пес: гнойные водянистые глаза смотрели на гостя, с пасти свисала розоватая слюна.
— Читай, — сказал тот, кто назвал Стаса своим «биографом». — Читай вслух.
— Это ведь мой почерк… но когда?..
— Читай.
Это был приказ.
Стас облизал сухие губы и открыл блокнот в самом начале. Происходящее все больше отдавало удушающей, кошмарной нелепостью.
Он прочитал написанное, всю чертову прорву страниц, тесно испещренных паутинным почерком. Его почерком. Стас видел, как меняется «биографический» стиль, фокусируясь на деталях, запахах, звуках в эпизодах с превращением Келли в вампира и Домом-Которого-Нет, как снова перетекает в беглое повествование. Видел, как отдельные абзацы утяжеляются прилагательными, точно ветви яблони — зреющими плодами. Порой автор («ты, Стас, ты!») замедлялся, чтобы сгустить атмосферу и нагнать саспенса, словно писал хоррор-роман. И чем дальше в лес, тем все больше расписывался, предпочитая дотошную детализацию скупым фактам.
Стас зрительно отмечал использование курсива (обозначенного в блокноте подчеркиванием), адресованных к читателю вопросов, закавыченных мыслей и других литературных приемов. Сомнений не было: это написал он. Но когда и, главное, как? Он ведь ничего не знал о Джоне Ди и его жизни, никогда не собирал информацию об этом средневековом алхимике.
«Потому что я написал это под гипнозом». Неужели его мозг (мозг писателя? мозг человека, живущего под тенью страшной утраты?) настолько искалечен, что в глубокие раны можно вливать чужие мысли?
— Так вы и есть… Джон Ди?
— Зови меня так, если хочется, — сказало существо. Вампир в мумифицированном теле, если верить записной книжке.
Стас всмотрелся в себя и понял, что верит.
