Остальное Карим помнил плохо: туман у порога преисподней разъедал память.
Клиент умер. А теперь стоял перед ним. Лежа на лавочке, Карим смотрел сквозь мертвеца на торец автовокзала, исписанный граффити. Никакого зеленого — только красное, черное и синее.
— Где она? — спросил клиент.
— Она, — повторил бездомный.
— Девушка, на которую ты работаешь.
— Олеся, — сказал Карим; ему хотелось спать. — Она не главная.
Зрачки мертвеца метались в ловушке радужек, будто мотыльки под стеклянными наперстками.
— Как ее найти?
— Я не знаю.
— Кто знает?
— Тереза. Она главная.
— Где она живет?
Тереза была доброй: каждый проводник хоть раз побывал на ее огромной кухне в районе Подоли. И каждый мог выбрать чай на любой вкус. Он выбрал зеленый с мятой. Это было давно, когда голоса призраков обитали лишь в снах.
Карим сел и назвал адрес.
Клиент передал информацию Высокому хозяину. Зрачки мертвеца замерли, а затем увеличились и затопили чернилами глазные яблоки. Карим вспомнил о заброшенном колодце недалеко от усадьбы, в который девять лет назад скинул назойливого старика, своего кредитора.
Колодец. Дверь.
Черное. Зеленое.
Ладонь клиента, как заправский клинок, вошла в живот бездомного; глаза Карима распахнулись навстречу беззвездной ночи; ладонь-клинок двинулась вверх, вспарывая, посыпая асфальт четырехглазыми пуговицами; серые, синеватые клубки плюхнулись на колени; отламываясь от грудины, щелкали реберные хрящи; где-то далеко прозвучал автомобильный гудок; деревянные пальцы мертвеца уперлись в щитовидку Карима; ночь была липкой и горячей, она лилась и фонтанировала; глаза бездомного заиндевели; дверь захлопнулась.
* * *
Она сразу назвала адрес.
Просторная квартира, много светлого и пушистого. Это испортило Келли аппетит. Он выпил Терезу не до конца. Переполняющая его злоба изуродовала лицо девушки. Он оставил ее в светлом и пушистом, багряную сверху и белую снизу.
Она хотела отдаться ему, умоляла взять ее прямо на диване из кремовой кожи, прокусить не шею, а плоть вокруг сосков, но последней женщиной, которая его интересовала, была жена старика. Крошечная, тихая Джейн. Надо было взять ее силой, когда старик выставил его за дверь, услышав предложение поменяться женами. Надо было убить старика, а не воскрешать…
Келли распахнул окно, прыгнул в темноту, пружинисто приземлился на ломкую, выжженную солнцем траву и побежал. За узкой аллеей тихо шелестела вода, прозрачная, жидкая, живая, схожая с вампирской кровью лишь в неудержимости движения; две разругавшиеся тысячелетия назад стихии. Голос реки спазмами отзывался во внутренностях и мышцах вампира. Ему предстояло перебраться через этот ядовитый шепот, второй раз за ночь, и от одной мысли о близости неуправляемой воды его тошнило. Омытое кровью лицо мерно пульсировало, выталкивая жар из-под ожоговых корок.
Близилось утро.
Келли был сыт, но не удовлетворен. Да что там — от всепоглощающей жажды мести перехватывало дух. Снова и снова накатывали волны ярости, как тогда, в комнате на втором этаже. Его задержали не физические страдания (хотя было больно, до сих пор было больно) — черный прилив. Злость затопила разум. «Как она посмела?» — сокращалась, точно загнанное сердце, одна и та же мысль.
Как! Она! Посмела!
Шлюха, которая спалила его лицо, ответит за все.
Завтра ночью.
В Кривом Роге была поздняя осень, хрустящая, невзрачная, с бурыми подтеками. После шумно-пыльного рождения очередного супермаркета река почти полностью скрылась в бетонном русле, словно кто-то убрал с глаз долой старого врага.
Во сне она приближалась к стадиону «Металлург», вмещающему без малого тридцать тысяч зрителей. Сюда любил ходить отец: выпить пива с водкой, покричать за футболистов «Кривбасса». Клуб расформировали в прошлом году. Об этом сообщила по телефону мама, и Олеся сразу подумала: «Откуда ты это знаешь? Снова его приняла?» Разумеется. Она ведь знала, что так и будет.
Сон начал вести себя странно. Стадион подернулся маслянистой пленкой — Олесе пришлось порвать ее, чтобы пробиться к окошку кассы. Внутри кассы горела дребезжащая слабая лампочка. Олеся заглянула в окошко. У двери шептались две пожилые женщины.
— Приснилась она мне вчера, — делилась с собеседницей низкорослая кассирша (судя по одежде и очкам на тесьме). — Лежит рядом, а лицо злое-злое. Смотрит, рот кривит и говорит: «Не Бога ты, дьявола́ ты». А я даже пошевелиться от страху не могу. Чего она здесь, думаю. Мы же похоронили ее…
— Дьявола ты… — прошептала Олеся, проснувшись.
Или подумала. Два слова, мстительно подаренные сновидением, протянули сквозь озябшее сердце стальную струну. В них было что-то зловещее, неправильное, дремучее. Женщина из сна произносила первое слово странным певучим манером: «диа-авола» с ударением на последнем «а», — отчего в нем мерещилось жуткое имя.
Олесю словно обернули в кокон необъяснимой тревоги. Личинки беспокойства ползали по мокрому от пота телу. Во рту было сухо, в голове тихо шумела далекая речка, бегущая в бетонной трубе.
