В первый день Юзефа Теодоровича в дневное время не обнаружили. На второй день в одиннадцать утра меня с ним соединили, и я услышала злой и сонный голос, невероятно приятный бархатный голос с мягкими, кошачьими модуляциями, спросивший что-то по-польски, а потом легко перешедший на русский язык, но сохранивший изысканный легкий акцент…
— Я слушаю вас.
Даже если Юзеф Теодорович и был старичком лет под шестьдесят и Оленькиным дедушкой, все равно — голос у него был молодой и… И ужасно волнующий. И я, разумеется, взволновалась, а когда я волновалась — я говорила пискляво и невразумительно, и меня никогда не принимали всерьез.
Вот и сейчас… Я рассказала все, как случилось, едва ли не в подробностях, Юзеф Теодорович выслушал меня очень внимательно, потом — вежливо попросил больше его не беспокоить и повесил трубку… Не принял меня всерьез?! Или просто дал понять, что судьба внучки его не интересует? Вряд ли… Он же любил ее! И любил Лану! Даже Андрей признает это!
Огорчилась я ужасно. И пожаловаться некому… Андрей только позлорадствует: «Говорил я тебе…»
Наверное, придется снова звонить через пару дней. Нельзя же это так оставить! Он должен понять, что Ольга действительно нашлась… В конце-концов, Ольга его единственного запомнила, изо всех, кого знала…
…И все равно — обидно ужасно! Ведь Ольга — их ребенок… Андрея и Юзефа Теодоровича, потому что больше родных у нее нет. А хлопочу о ней больше всех — я! А они — позволяют себе бросать трубку, недослушав, или — просто посылать меня куда подальше…
Мне было плохо и грустно.
И я забилась в ванную — чтобы погоревать.
Ванная — единственная комната в этом доме, где я могу почувствовать себя спокойно.
Где я могу побыть сама собой. С самой собой…
Иногда одиночество — это великое благо.
Иногда — недоступная роскошь.
И вот я придаюсь недоступному роскошеству в своей роскошной ванной… Бредово звучит. Но я устала. Я страшно устала от всего случившегося. За последнее время произошло слишком много… Мы нашли Олю. А я потеряла себя…
Когда я приняла решение развестись с Андреем, мне казалось, что я себя обрела вновь, что я вернулась к себе. Целых полторы недели я наслаждалась давно забытым ощущением собственной целостности и уверенности в правильности и незыблемости принятого решения!
Потом нашлась Ольга… И я опять потеряла себя. Теперь я принуждена буду на какое-то время отложить развод, должна буду пожить какое-то время с Андреем, имитируя абсолютное семейное счастье. Ради ребенка! Чужого ребенка… Ребенка, к которому я не имею ни малейшего отношения!!!
…Но бросить ее я не могу. Я не могу доверить ее Андрею! Я достаточно прожила с ним, чтобы понимать: ему нельзя доверить жизнь ни единого существа, особенно — зависимого и слабого… Андрей — воплощенная безответственность! Безответственность, эгоизм и эгоцентризм. А Ольга сейчас особенно зависима — во всем зависима от нас — от меня, потому что Андрей…
…Не могу я ее бросить!
Материнский инстинкт во мне заговорил, что ли?!
Я готова все, все — или, во всяком случае, многое! отдать для того, чтобы этот ребенок стал нормальным, обычным, счастливым ребенком!
Я — женщина! Пусть не я ее мать, пусть не я ее носила и рожала… Но я же ее нашла! Моя наблюдательность стала причиной ее «второго рождения» — рождения для мира нормальных людей. Я теперь отвечаю за нее. И, пока она не придет в себя, пока не оправится от пережитых страданий, я не могу, не имею права оставить ее! И мне придется прожить с Андреем, сохраняя видимость нежных взаимоотношений, столько, сколько понадобится для «реабилитации» Ольги!
…Забрать бы ее и уйти от него! Для нас обеих было бы лучше… Но — увы! — невозможно: это он — родной, биологический и законный ее папочка, а я — чужая тетя, вторая жена папы, мачеха…
Когда я жаловалась на создавшуюся ситуацию подружке Алечке — Алечка имеет большой опыт в общении с мужчинами, одних только законных мужей у нее было три штуки, а незаконных, как жен у царя Соломона, без счета! — когда я жаловалась Алечке, а жаловалась я именно ей, поскольку перед остальными мне стыдно снимать маску благородной альтруистки и выказывать недовольство сложившейся ситуацией… Когда я жаловалась Алечке, она, переживая за меня, «в сердцах» воскликнула: «Ой, лучше бы она и вовсе не находилась, или нашлась бы потом, когда бы вы уже развелись!» И меня — видали вы дуру! — охватил ужас при мысли о том, что Ольга могла бы и не найтись или еще на какое-то время остаться в руках у этих людей… Которых и людьми-то стыдно называть!
Мне кажется, я люблю Ольгу. Что странно… Она со мной всего четыре дня, к тому же — настолько неприветливый, неулыбчивый, молчаливый ребенок! — а я, вообще-то, не из тех женщин, которые трясутся от умиления при виде любого малыша.
