Что касается Ольги, то любой взрослый поймет, отчего она такая, простит ей все выходки, какими бы дикими они не были от ребенка, прожившего четыре года среди бомжей и перенесшего всевозможные моральные и физические надругательства, можно бы ожидать всего! Можно понять и простить, но любить? Любить чужого ребенка? «Не бывает чужих детей» — это всего лишь ханжеская поговорка! На самом-то деле, все дети, кроме тех, которых сама выносила и родила, все дети, кроме своих собственных, — все остальные дети ЧУЖИЕ! Ольга — совершенно чужой мне ребенок! И если бы я еще любила ее отца, тогда бы понятно… Но ведь я его не люблю! Порой — ненавижу, порой — презираю, иногда — жалею… Но даже жалости недостаточно для того, чтобы полюбить его ребенка! Значит, я люблю Ольгу ради нее самой.
Я люблю Ольгу.
А она так похожа на отца… Ее мать — я видела фотографию — совершенно блекленькая блондиночка, словно вылепленная из пресного теста и слегка подсушенная. И макияж у нее вульгарный, и одевалась она — не блеск, и волосы…
Стоп! О мертвых принято говорить или — хорошо, или никак! Я не знала ее лично. Возможно, она искрилась умом и обаянием… Хотя, судя по тем воспоминаниям, которые остались у Андрея… Конечно, неизвестно, что он будет обо мне «вспоминать» в беседах со своею следующей супругой!
А то, что ему придется искать следующую, это уже точно решено. Я с ним не останусь даже ради Ольги! Год, два, три — сколько там понадобится для того, чтобы она пришла в себя — но не больше того! Я не намерена губить свою жизнь ради чужого мне ребенка! Я не хочу стареть рядом с Андреем!
Я найду себе другого человека… Во всем другого! Пусть он будет не так богат, не так красив…
Ольга так похожа на отца! Она будет красавицей. Прямые блестящие темные волосы, длинные и густые черные брови, роскошные ресницы, чуть смугловатая кожа, а глаза — громадные, неожиданно яркие и очень светлые! Чуть выступающие скулы, четко очерченный чувственный рот… От матери она «унаследовала» только носик — чуть вздернутый — но это смягчает некоторую резкость в чертах Андрея и придаст Оленьке больше женственности и привлекательности. Да, очень, очень красива!
Если еще научится улыбаться… Но будет ли она когда-нибудь счастлива, пусть даже при такой красоте?! Будет ли она счастлива после всего этого… Вопреки всему…
Да, надо попытаться объяснить ей, что надо быть счастливой — вопреки! И в этом — победа над злом… Настоящая победа!
Но ей же всего десять лет… Что я могу объяснить ей?!
Десять лет… Но не четыре и не шесть! А значит, она может понять уже многое. Я в десять лет…
Я в десять лет уже читала «Хижину дяди Тома» и «Три мушкетера». Ольга до сих пор не умеет читать. Но жизненный опыт у нее в ее десять лет больше, чем у меня — в мои двадцать семь, а у Андрея — в его тридцать четыре! Причем такой опыт, какой не дай Бог… И что я после этого могу ей объяснять? Как я посмею?! Она посмотрит на меня своими бездонными, непроницаемыми, скорбными глазами… Посмотрит ТАК, что я заткнусь раз и навсегда!
Кривой действительно дал мне несколько дней. Последние несколько дней свободной жизни — как последние несколько дней детства. Кривой сделался прежним, он ни с кем не разговаривал и приходил только спать. На меня он и не смотрел будто и не было между нами того разговора… Михалыч тоже со мной не разговаривал. Раньше, как придет, все время рассказывал мне, что делается наверху, а теперь молчит. Может быть, уверился наконец, что тот мир меня не интересует. А может быть, просто я стал для него чужим…
Однажды под вечер, когда я собирался на очередную прогулку и ждал только возвращения Михалыча, с воплями и воем примчался Урод. Посмотрел на меня дикими глазами, огляделся кругом и, вцепившись пальцами мне в руку, утащил в темный угол, где обычно Хряк с Лариской спят. Я сопротивлялся, как мог — если Хряк узнает, что на его подстилке топтался кто-то, плохо будет, но Урод, похоже, впал в мистический экстаз, а раз так, то справиться с ним не представлялось возможным. Объяснить что-то, разумеется, тоже.
Я существо привычное к духоте и различным запахам и то, чуть не задохся, когда Урод вдавил меня в стену своим грузным телом. Я попытался что-то сказать ему, но он приложил палец к губам, и я счел за благоразумие слушаться.
— Слушай, Мелкий! — задышал он мне в лицо, — Кто-то совершил неслыханное и страшное преступление! Мелкий!!! УБИЛИ ПРОПОВЕДНИКА!!!
Пусть я даже был полузадохшимся, но последние слова Урода привели меня в чувства. Убийство проповедника — это действительно неслыханно, дело не обойдется без крутых разборок. А для меня, сами понимаете, в свете последних событий, все это имело особенное значение.
— Как убили? Кто?
Спрашивать — почему? — я разумеется не стал. По какой причине могут убить проповедника известно всякому.
Урод моих вопросов, похоже, даже не слышал. Его глаза светились, руки дрожали, — да что там руки! — он весь трясся, как будто на оголенный провод наступил. Я бы не удивился, если бы его сейчас хватил удар.
