— А, — почти взвизгнул торжествующий Пуришкевич, — не знаете! Так вот: эти машины производит французская компания «Vaal Khammon». Вам ничего не говорит это название? Вспомните древнюю историю! Из десятка компаний, которые производят газовые машины, выбрали одну — ту, которая названа именем бронзового истукана, в чье раскаленное чрево карфагеняне бросали своих детей! Когда беда грозила Карфагену, они отдавали богу, которого звали Ваал Хаммон, Хозяин Жаровик, младенцев, и беда отступала!
Романов с удивлением посмотрел на Пуришкевича.
— Холод страшнее голода, и за тепло обыватели платят своими детьми. Кому? Машинам! Зачем? Затем, чтобы был порядок, чтобы они, — он ткнул пальцем в гиперболоидную башню на Ватном острове, у которой висели, заправляясь, несколько цеппелинов, — защищали нас от бед, питаясь жизнями наших детей! Как в Карфагене. Но Карфаген рухнул, рухнул!
Пуришкевич зашелся, он надорвал себе горло, нахватался холодного воздуха и закашлялся. Романов поддержал его, боясь, чтобы он не упал.
Пуришкевич откашлялся и еще сильнее вцепился в рукав князя.
— Мы придем к государю. Мы скажем: государь. Ты — наш отец, мы — твои дети. Когда отец боится своих детей, не будет добра ни ему, ни им. Мы умираем от голода, потому что ты забираешь наше тепло для строительства цеппелинов из-за страха перед нами. Мы платим за частичку тепла жизнями наших детей. Их кровь, государь, на твоих руках. Остановись! Перестань строить машины против людей! Не верь машинам! Верь людям! Поверь в нас, своих детей, и мы отплатим тебе стократной любовью! Государь, убери цеппелины, уничтожь эту проклятую башню. Пусть вновь не она, но ангел с крестом в руках царствует над городом. Государь, дай нам газу!
— И кто это скажет? — уже совсем серьезно спросил Романов.
— Не вы и не я, — закричал Пуришкевич, — что мы? В наших домах тепло и светло. Это сделает тот, кто уже принес жертву Ваал Хаммону! Только его слова будут по-настоящему искренни, потому что он уже ничего не хочет для себя. Он придет и от имени всех скажет: государь, ты — наш отец, мы — твои дети. Государь, дай нам газу!
Ветер рванулся особенно сильно, выхватил слова изо рта Пуришкевича и понес — но не к Зимнему, не к дорогим домам Петроградской стороны, а от них — к заливу. «Государь, дай нам газу!» летело над Невой, над Коломной и Гаванским городком. Прохожие на набережных с обеих сторон реки, разделявшей город, стали вертеть головами, пытаясь понять, послышалось ли это им в шуме ветра, или кто-то действительно кричит, взывает к государю.
— Вот, — вдруг зашептал Пуришкевич, — поэтому я здесь. Видели этот сверток на санках? Это точно он! Ребенок из Жаровика. На Смоленское везут, я разузнал. Теперь бы узнать, кто отец и где живет. Вы не знаете? Вы ж тоже вместе шли.
— Нет, не знаю. Я не вместе, я просто сам по себе шел, — сказал Романов.
— А, — огорченно протянул Пуришкевич, — ну тогда до скорого. Я побежал, авось выясню.
Они как раз дошли до конца моста. Пуришкевич, неловко переваливаясь через наметенные сугробы, побежал догонять санки. Князь остался стоять. Он стоял и смотрел вслед Пуришкевичу, и ему казалось, что все многочисленные прожектора, освещавшие набережную и мост, вдруг повернулись и светят вслед неуклюже бегущему по снегу члену Государственной Думы. И цеппелины, как заметил князь, болтавшиеся у гиперболоидной башни, вдруг разом оторвались от нее и стайкой полетели в сторону Васильевского острова.
Сегодня было 8 января, и значит, завтра рабочие Петрограда соберутся на площади. Князь был уверен, что люди, десятки тысяч людей, придут и что царь выйдет к ним. Но что они скажут друг другу и услышат ли друг друга — он не знал. Он понимал только, что встреча эта должна была состояться, потому что невозможно более бояться друг друга и настало время встретиться лицом к лицу Князь смотрел из окна Генерального штаба на пустую Дворцовую площадь. Так странно была она построена, что ветер, влетев в нее, уже не мог вырваться, кружась над булыжной мостовой и сворачиваясь вокруг колонны с ангелом. И за колонной, за кирпичного цвета Зимним дворцом возвышалась, протыкая низкие тучи и уходя за них, к солнцу, гиперболоидная башня. Романов по-прежнему жил в Генеральном штабе, хотя и не видел в этом нужды. Он бы переселился обратно в Мраморный дворец, но не хотел обижать доброго старика генерала Алексеева, да и некрасиво было так откровенно пренебрегать советами Бурцева, которого он сам же и попросил заняться расследованием. Доктор Колдевей жил здесь же, в Генеральном штабе, — не свободным, но и не пленником. Он ничего не просил, разве что книг из библиотеки штаба и писчей бумаги, и, хотя его каждый раз приглашали к столу, выходил довольно редко. В те же времена, когда выходил, не говорил почти ничего.
В десятом часу, когда князь ждал генерала Алексеева к завтраку, ему был телефон от Бурцева.
— Любезный Олег Константинович, — голос Бурцева был встревоженным, — читали ли вы утренние газеты?
— Нет, — ответил князь, — еще не успел. А что там написано? Что убили Пуришкевича?
