А он всю свою жизнь посветил борьбе именно с такими субъектами. Ему не нужны были доказательства, он никого не судил и никогда не доказывал виновность. Он всегда знал, что любого человека можно взять за горло и завести на него дело.
За долгие годы жизни им была усвоена одна простая истина, что есть волки, есть собаки и есть овцы. Без сомнения, имелся и пастух, но он всегда был terra incognita, и он был по определению не подсуден, конечно, когда он кормит собак…
А быть псом «системы», значит драться с волками насмерть, ну и конечно есть мясо овец, что давал ему пастух.
Но иногда, когда пастух забывает о своих псах, и тем приходится заботиться о себе самим...
И в этом густом янтарном мареве он встретил волков и поступил с ними, так как поступал с ними всю свою жизнь…
Жизнь? Чью жизнь? А как его зовут?
Память молчала о его имени, да и тех, кого сожрал здесь, их имён тоже он не помнил. Да и были ли они, эти имена?
У него точно было. Он помнил квартиру и дом с тремя подъездами. Помнил, что в армию записался, пририсовав в метрике один год. Помнил бои в Харбине. Ранение. Госпиталь и комиссию, которой доказывал, что годен, что его ребята ждут…
Потом училище милиции …служба, семья? …доченька.… И опять училище, только теперь преподавателем… Перестройка? Старость?
А вот свою смерть он помнил хорошо.
Но вот имён не помнил совсем, ни как его зовут, ни как кого-либо другого. Только прозвища помнил, …кажется, помнил прозвища…
Это марево вокруг будто пыталось его успокоить и упокоить, оно вытягивало силы и память.
Но он научился. Как только становилось холодно, он вместо себя выдвигал кого-то из тех, кого сожрал здесь же, в жёлтом тумане.
Сколько времени прошло, он не знал. Но в какой-то момент появилась «серебряный» путь.
Путь был холоден и страшен, но это была единственная дорога из золотого марева, и по большому счету было не важно, куда она вела. Главное, чтобы вырваться отсюда….
6 июня 1891 года
Москва. Николаевский дворец.
Пауки, везде пауки. Ползают и издают шуршание и потрескивание своими лапками и брюшками...
Они были разных размеров и совершенно причудливых форм. Только цветовая гамма их была односложной, чёрно-серой.
Я опять в чертогах Паучихи, но теперь не прикован к скале, теперь подомной чувствовался шелк мягких простыней. И над моим телом не измывается эта «недобогиня», но, тем не менее, руками и ногами пошевелить не мог. Они были связаны и растянуты по сторонам, но теперь это были не цепи, а скорее шёлковые верёвки.
