А вокруг, как шакалы у добычи, кружили спекулянты. Они скупали за бесценок у отчаявшихся крестьян последнее зерно, у рабочих — сбережения, чтобы потом продавать втридорога в городах. Мои приказы о борьбе с мародерами и спекулянтами выполнялись вяло. Местные власти, часто те же вчерашние офицеры или чиновники, смотрели сквозь пальцы. Им было не до того. Им нужно было выжить, приспособиться к новой, непонятной реальности. Я чувствовал себя не регентом, а смотрителем гигантского лазарета, где больная, издыхающая Россия металась в бреду, а я мог лишь менять компрессы да произносить утешительные слова, в которые уже не верил сам.
Петр… Он был моей самой мучительной раной. После поездки он словно сжался внутри себя. Детская легкость исчезла безвозвратно. Он выполнял свои обязанности — посещал госпитали, встречался с редкими делегациями, подписывал бумаги, которые ему подсовывал Зубов. Но в его синих глазах, таких похожих на глаза Ольги, поселилась глубокая, взрослая усталость и отрешенность. Он стал похож на дорогую, хрупкую фарфоровую куклу, которую выносят по праздникам, а потом убирают обратно в шкаф. Ольга, его тень и щит, редко покидала его. Наши встречи были краткими, формальными. Она не упрекала меня больше. Ее взгляд просто констатировал факт: я сломал ее сына. Я превратил его в символ, выжатый до капли. В ее молчании был страшный укор.
Иногда, поздно ночью, когда гул города затихал, а в кабинете оставался только треск догорающих поленьев в камине и скрип пера по бумаге, меня охватывала тоска. Тоска не по власти, а по простоте. По тому времени, когда я был просто князем Игорем Ермаковым, владельцем имений, офицером, а не кровавым регентом рушащейся империи. По запаху конюшни, по звону шпор на плацу, по спокойному разговору с Ольгой о книгах, а не о фронтах и изменах. Эта жизнь казалась теперь невероятно далекой, словно сон. Я выигрывал сражения, терял армии, плел интриги, чтобы в итоге увязнуть в грязи восстановления и бесконечной политической возне, смысл которой ускользал. Ради чего? Ради того, чтобы дать России выбрать себе новых палачей или бездарных правителей на смену старым?
Выборный день наступил, как приговор. Не солнечным утром надежды, а хмурым, промозглым днем поздней осени. Небо над Нижним висело низко, серое, как солдатская шинель, и моросил холодный дождь, превращающий и без того разбитые улицы в липкое месиво. Россия пошла голосовать. Или не пошла. Или пошла так, как велели.
Отчеты Зубова, как черные мухи, ложились на мой стол. Лаконичные, как пулевые рапорта, расшифровки радиограмм, донесения агентов. Картина складывалась мозаичная, уродливая, предсказуемая и все же отталкивающая своей наготой.
Москва. Гудело, как растревоженный улей. Огромные очереди у участков в рабочих районах — Замоскворечье, Пресня, Лефортово. Красные флаги «Блока Народной Воли», плакаты Савнова с его хищным взглядом. Семыкин, объезжающий участки под охраной своих «народных гвардейцев», орал в мегафон о «торжестве справедливости». Но и здесь не без «накладок». Агенты Зубова докладывали: в нескольких участках сторонники Савнова пытались запускать в урны по нескольку бюллетеней, «помогая» малограмотным старикам и бабам. Где-то комиссии, где преобладали савновцы, отказывались регистрировать наблюдателей от Кривошеина или от нас под надуманными предлогами. На одном из участков в Симоновой слободе вспыхнула потасовка, когда сторонники «порядка» попытались протестовать против явного завышения цифр явки в пользу Семыкина. Пролилась кровь. Несколько человек ранены. Зубов хладнокровно пометил на карте: «Инцидент локализован. Виновные (с обеих сторон) задержаны. Информация подана как „провокация экстремистов“».
Юг. Харьковщина, земли Войска Донского. Здесь царил Туровцев. Вернее, его казаки и офицеры. Голосование проходило под недвусмысленным присмотром. Участки располагались часто прямо в казармах или в зданиях, контролируемых военными. Крестьяне, запуганные рассказами о «зверствах зеленых» и обещаниями «твердой руки», голосовали покорно, под бдительным оком усатых есаулов. «Помощь» в заполнении бюллетеней была оказана массово. Агенты сообщали о случаях прямых угроз: «Не проголосуешь за Порядок — твоя хата первой сгорит, когда зеленые вернутся». В Ростове группа студентов попыталась агитировать за «независимых кандидатов», близких к идеям Савнова. Их избили на улице, двоих тяжело. Донесение Зубова: «Местные власти, сторонники Кривошеина, квалифицировали как „хулиганство“. Виновные не найдены». Здесь явка была «образцовой», а результаты предсказуемо желтыми.
