Он не предлагал решений. Он взывал к разуму. К страху. К инстинкту выживания. И это сработало. Стыд, страх перед возвратом хаоса, какая-то животная усталость — все смешалось в толпе. Стачка была отменена. Богаевский, к моему удивлению, пообещал выделить часть армейского пайка рабочим. Встреча закончилась не триумфом, но хрупким перемирием на местном уровне. Вечером, провожая Петра в купе, я увидел, как он, оставшись один, прислонился к стенке вагона и заплакал — тихо, по-детски, выбившись из сил. Но утром он снова вышел к людям — на встречу с ранеными в госпитале. И снова его маленькая рука легла на плечо солдата, его тихий голос спрашивал: «Где болит?». И снова люди плакали, но теперь — не от злобы, а от облегчения, что кто-то услышал их боль.
Воронеж. Тула. Минуя разбитые усадьбы и выжженные хутора. Через станции, где толпы беженцев с запада, с ужасом в глазах, рассказывали о приближении Кривошеина, о стычках с «зелеными», о голоде. Петр слушал. Молчал. Впитывал. Его лицо теряло детскую округлость, становясь резче, взрослее. В его синих глазах поселилась тень, которая уже никогда не уйдет. Ольга не отходила от него, как ангел-хранитель, но и ее силы были на пределе. Она знала, что каждый шаг этого турне — не только пропаганда, но и медленное убийство детства ее сына. Я видел это. И не мог остановиться. Поезд мчался к Москве, к финальному акту этой страшной мистерии.
В Туле, городе оружейников, нас ждал последний перед Москвой крупный митинг. Площадь перед кремлем была запружена народом. Рабочие с Путиловского завода, солдаты гарнизона, интеллигенция, беженцы — все смешалось. Над толпой висело напряженное ожидание. Слухи о скором въезде Кривошеина в Москву, о закулисной борьбе в Верховном Совете в Екатеринбурге, о возможном срыве перемирия — все это создавало гнетущую атмосферу.
Петр вышел на балкон городской управы. Он выглядел усталым, но собранным. Гусев и его люди, расставленные по периметру, были напряжены до предела. Зубов растворился в толпе. Я стоял чуть позади, готовый к худшему.
— Люди Москвы! Люди России! — начал Петр, и его голос, усиленный рупорами, зазвучал над площадью. Он не читал по бумажке. Он говорил от сердца. О том, что видел. О разрухе. О голоде. О вдовьих слезах. О солдатской тоске по дому. О мужицкой мечте о земле. О рабочем желании трудиться для мира, а не для смерти. Он говорил о страхе, который гнал людей на баррикады и в партизанские леса. О ненависти, которая пожирала души. И он говорил о надежде. О том хрупком перемирии, которое держалось только на воле людей устать от крови.
— Я не царь! — крикнул он вдруг, и в голосе его зазвенела сталь. — Я мальчик, которому выпала страшная доля — видеть гибель империи и рождение… чего? Хаоса? Или новой России? Это решать вам! Я отдал власть, которая мне не принадлежала по праву! Отдал ее вам! В руки Учредительного Собрания! Но пока оно не собралось… пока вы не сказали свое слово… я прошу вас! Умоляю! Храните мир! Не дайте сорвать его тем, кто жаждет власти на костях! Тем, кто сеет страх и рознь! Мы прошли через ад! Неужели мы не заслужили шанса? Шанса на жизнь? На труд? На то, чтобы наши дети не знали свиста пуль?
Он замолчал, переводя дух. Площадь замерла. Ни звука. Потом где-то с краю раздался одинокий хлопок. Потом еще. Потом гром аплодисментов, нарастающий, как вал. Крики: «Мира!», «Веры!», «Царевичу слава!». Люди плакали. Обнимались. Казалось, на миг вся ненависть, весь страх испарились. Петр стоял, ослепленный этим потоком искренних чувств, и на его глазах блестели слезы. Не страха. Не горя. Слезы облегчения и какой-то невероятной, жгучей ответственности.
В этот момент прогремел выстрел. Не из толпы. С крыши соседнего дома. Пуля просвистела в сантиметре от головы Петра, рикошетом ударив в каменную балюстраду балкона. Ольга вскрикнула, бросившись к сыну. Гусев заслонил их своим телом, рыча в рацию. Толпа взревела от ужаса и ярости. Началась давка. Стрелявший, метивший второй раз, был сбит с крыши снайпером Зубова. Им оказался молодой офицер в форме, ликвидированный на месте. В кармане нашли листовку кривошеинского толка: «Долой предателей мира! Да здравствует сильная рука!».
Вечером, в поезде, уже мчавшемся к Москве, Петр сидел в своем купе, закутавшись в плед. Он не плакал. Он смотрел в темное окно, где мелькали огоньки подмосковных деревень. Я вошел без стука.
— Вы хорошо говорили сегодня, Ваше Высочество, — сказал я тихо. — Очень хорошо.
Он повернул ко мне лицо. В его глазах не было упрека. Была бесконечная усталость и… понимание.
— Они стреляли не в меня, дядя Игорь, — прошептал он. — Они стреляли в мир. В этот шанс. — Он помолчал. — Но мы не дадим им убить его. Правда?
