– Что с ним случилось? – Годфреду обычно было неинтересно слушать женские истории. Но сегодня его мучило множество вещей. От вполне определенных – вроде лица невесты – до туманных – вроде опасений гнева дяди. И он не хотел ничего говорить. Он желал просто слушать голос Тиши. Пусть рассказывает хоть что-то.
– Он не вернулся из Царьграда…– ответила Тиша, как всегда, с заминкой. Казалось, каждое слово дается ей с трудом.
– Он ходил в поход с Гостомыслом? – догадался Годфред. Тиша вновь безмолвствовала, и он продолжил разговор сам. – Да, я слышал, что Изяслав присоединился к тому походу…А вместе с ним и его соотечественники…И что было потом? Когда твой муж не вернулся, то есть. Как ты жила?
– Очень худо, – Тиша будто окунулась в воспоминания тех дней. Ее взгляд застыл на огоньке свечи. – Голодно.
– Но ведь, наверное, брат помогал тебе, – предположил Годфред. В его желудке никогда не бывало пусто с самого рождения. Поэтому он мог только догадываться о голоде.
– Он лишь этой зимой вернулся в Изборск, – ответила Тиша, не вдаваясь в подробности.
– Мне жаль слышать это, Стеша, – Годфред прижал ладонь женщины к своей щеке. На вид Тиша была старше Годфреда. Он не мог определить ее возраста. Однако было очевидно, что разница в годах у них все же существует. Но, как бы там ни было, Тиша была еще далека от преклонных лет и все еще могла нравиться молодому человеку.
– Отпусти меня к детям, – неожиданно обратилась Тиша к Годфреду. Это было первое, что она сказала, и что не являлось ответом на вопрос.
– Не могу. Я не могу тебя отпустить, – Годфред еле припомнил подробности утреннего плана, который они измыслили с Бармой на пару. И сам удивился тому, как он далеко отклонился от задуманного.
У Годфреда детей пока не было. Ну, или, по крайней мере, он о таковых не знал. И потому он не задумывался о том, что может ощущать родитель, оторванный от своего чада. И уж конечно, он не представлял, что чувствует женщина, которая разлучается с ребенком. Он слышал и знал, с чужих слов, что это трудно. Но он не понимал этого своим сердцем, поскольку сам прежде не испытывал ничего подобного. Для него дети были просто маленькими человечками, о которых люди обычно заботятся. И на этом все.
– Мне нужно к детям, – повторила Тиша. И ее голос дрогнул. – Один еще совсем мал…Он не сможет без меня, – на словах о младшем сынишке Тиша заплакала. Она старалась сдержать себя, утирала мокрые щеки. Но все это не помогало. Она уже не могла успокоиться. – Отпусти меня…Прошу, отпусти…
Годфред не понял ничего из того, что сказала Тиша. Но зато он видел ее слезы. И ему было жаль ее, даже независимо от причины ее расстройств. Ему очень хотелось успокоить ее. Он обнял рыдающую Тишу и прижал к себе. И она почему-то показалась ему родной. В его хмельной голове рождались какие-то туманные образы. Они перемешивались между собой в мутную гущу. Сам того не замечая, он уже целовал Тишу, обняв ее маленькие плечи. Она что-то говорила ему, но он даже не вслушивался в ее речь.
– Я очень прошу, – сбивающийся голос Тиши в какой-то миг вывел Годфреда из забвения. Он открыл глаза. Нахмурился, стараясь понять, что она говорит и о чем просила до этого момента. – Я обещаю. Я приду. Я сама приду завтра. Но сегодня отпусти меня к детям, – умоляла Тиша, кутаясь в платок. – Прошу, отпусти. Мне нужно домой. Я приду завтра и все сделаю, что ты скажешь. Только отпусти меня сейчас.
Отпустить Тишу для Годфреда было в данный момент сравнимо с тем, что оторвать от иссушенного жаждой горла ковш с ледяной водой. Но с другой стороны в пьяном Годфреде отчего-то было столько нежности к этой неизвестной женщине, что он и сам впоследствии даже не мог это объяснить, припоминая сей эпизод.
Годфред встал с лавки, взял Тишу за руку и повел ее к двери.
– Я тебя отпускаю, – сказал Годфред. Пред взором у него расплывалось все. Ему казалось, что в этой горнице даже нет стен. Но зато он отчетливо видел красивые глаза Тиши. Ему хотелось ей помочь. Теперь уже ясно, что она очень бедна. Скорее всего, она всю свою жизнь бедна. И была таковой даже при муже.
Взяв с сундука свою теплую накидку, отороченную мехом, Годфред одел ее на плечи Тиши. Потом снял с руки один из перстней, которыми любовался еще сегодня утром, и вложил в ладонь женщины. В глубине души он догадывался, что она не придет к нему ни завтра, ни потом. И также, зная себя, он был убежден, что через несколько дней забудет о ней. Да что дней…Уже к утру все, что происходит сейчас, покажется ему наваждением.
– Уходи теперь, – Годфред чуть склонился и поцеловал свою гостью на прощание.
Скованный снегами, измученный холодами, Новгород ожил с первыми птичкам. И хотя почти каждую ночь шел дождь, наутро солнце светило радостно, подсушивая лужи, стирая следы ненастья с лица земли. Долгожданная весна могла утешить даже слепого и немого, могла излечить любые раны.
