— Его начал вести мой дед. Он начал вести его после войны, чтобы не забыть, каким был
мир. А я продолжил.
Я открываю следующую страницу, на которой приклеена открытка с потертыми краями. На
ней фото океана. На следующей странице еще одна открытка с океаном. Я смотрю на Бишопа,
который смотрит на альбом.
— Ты хочешь выйти за забор, — говорю я спокойно. — Не так ли?
Он кивает.
— Хочу увидеть океан.
Я вспоминаю наш разговор на диване.
— Это то, чего ты хотел, не так ли? Не женитьбы на мне.
— Эй, — говорит он, — все нормально. Может быть, через несколько лет я смогу убедить
тебя отправиться в очень длительный поход со мной.
— Но… — я осматриваю края береговой линии пальцем. — На побережья скидывали
бомбы. Там разве не опасно?
Бишоп пожимает плечами.
— Может быть, — его лицо напрягается. — Но я не думаю, что мы делаем себе поблажки,
сидя здесь за забором. Кто знает, что там? Мы можем найти других людей. Целые общества, как
наше. И даже если мы этого не сделаем, я хочу, чтобы ты услышала шум волн, — он грустно
улыбается.
Я смотрю на него. Парень, который обожает воду, но не может оказаться у океана. Он мог
бы. До войны. Но не сейчас, когда мы живем на небольшом куске территории и боимся высунуть
нос за забор.
Я слегка пихаю его плечом.
— Мой дед видел океан, до войны. Тихий Океан. Он сказал моему отцу, что он громкий и
холодный и красивый, и вода была настолько соленая, что глаза горели, — я взглянула на альбом.
— Как ты думаешь, мы все испортили?
— Вероятно, — Бишоп вздыхает. — Мы разрушили почти все. Но я хочу знать наверняка.
Я никогда не задумывалась о том, чтобы выйти за забор. Мой мир всегда был ограничен
наставлениями отца. Но, услышав слова Бишопа, я стараюсь представить, какого это: уйти в
неизвестность, оставить все позади. Уйти туда, где весь мир у твоих ног и ты можешь быть кем
хочешь.
— Так что же остановило тебя раньше? — спрашиваю я. — До свадьбы?
Он замолчал на мгновение.
— Мой отец посылал людей туда. Ты знала об этом?
— Нет, — я сомневаюсь, что и мой отец знает. Я никогда не слышала об этом. Это
удивляет меня.
— Не многие люди знают, — говорит Бишоп. — Он послал одну группу из трех
добровольцев, когда мне было десять. А другую группу всего несколько лет назад.
— Они нашли что-нибудь?
— Нет. Только один человек вернулся. Они не прошли и двадцати милях от забора, как на
них напали и украли пищу и оружие. Человек, который вернулся в Вестфалл через несколько
дней, скончался от полученных травм. Вот почему я не пошел, я думаю. Страх.
Я смотрю на его профиль, на резкие линии его челюсти. Я помню его простоту в лесу и в
воде. Я помню его слова о желании следовать зову сердца.
— Я не думаю, что ты был напуган идти, — говорю я. — Я думаю, что ты был напуган
уйти.
— Разве это не одно и то же? — спрашивает он с кривой улыбкой.
— Нет, — я качаю головой. — Ты не боишься того, что там. Но ты не хочешь разочаровать
своего отца.
Бишоп ничего не говорит, но мрачный взгляд в его глазах выдает его.
— Ты когда-нибудь станешь президентом, — говорю я. — И ты сможешь делать все, что
хочешь.
Бишоп усмехнулся.
— Я не собираюсь становиться президентом. Я понял это, когда был ребенком. Но мой
отец этого не понимает или не хочет понимать.
— Я думаю, что ты будешь хорош в этом, — говорю я. И думаю, что он не будет таким
жестоким, как его отец.
— Нет, я не буду, — говорит он. — Я бы предпочел узнать, что за забором, чем защищать
то, что находится внутри него. Мне плевать на власть.
Полная противоположность своего отца. И моего.
— Именно поэтому ты будешь хорош в этом, — говорю я ему. — Потому что власть не
имеет значения для тебя.
— Может быть.
— Ты бы правил так же, как твой отец? — спрашиваю я, глядя на альбом.
Бишоп замялся.
— Нет, — говорит он, наконец, и мое сердце прыгает. — Я думаю, что мой отец хорошо
постарался, чтобы мы все выжили. Он добрый, в какой-то степени, — Бишоп вздыхает и проводит
рукой по волосам. — Но выбор делает нас людьми. Я думаю, мой отец забыл об этом.
— Видишь? — тихо говорю я. — Ты бы был хорошим президентом.
Бишоп улыбается, качает головой.
— Я бы лучше изучал, чем правил, — он берет альбом с моих коленей и убирает его под
кровать. — Ужин? — спрашивает он.
— Конечно, — я встаю. Я хватаю резинку с комода, чтобы собрать волосы в хвост, но
морщусь от боли, когда поднимая руки.
— Что случилось?
— Просто все тело болит после нашего похода.
Он протягивает руку.
— Позволь мне.
Я поднимаю брови и смотрю на него через зеркало над комодом.
— Ты умеешь делать прически?
Он улыбается.
— Я могу попробовать, — он собирает мои густые волосы обеими руками, и я смеюсь,
когда он пытается просунуть их в резинку. Ему, наконец, удается, хоть и хвост получился слабый.
— Вот, говорит он. Он кладет руки на мои плечи и смотрит в мои глаза в зеркале. Я вижу, что его
пальцы медленно и нежно поднимаются по моей шее.
По моему телу разливается тепло и сгущается где-то внизу живота. Я чувствую его пальцы
на шее.
Я чувствую его везде.