Мои щеки горят от этих слов и мне ужасно хочется развернуться, спуститься обратно вниз
и ответить им. И Бишопу тоже, просто за то, что он участвует во всем этом. Я спотыкаюсь на
ступеньке, и Бишоп придерживает меня рукой за локоть.
— Игнорируй их, — говорит он сухо, — они идиоты.
Может, так и есть, но не думаю, что они говорят неправду. Ему уже восемнадцать, и
сегодня ночью должна произойти его брачная ночь. Сомневаюсь, что он ведет меня домой, чтобы
поиграть в шашки. Мое сердце так сильно бьется, будто пытается выскочить из груди. В
миллионный раз я мечтаю о том, чтобы на моем месте сейчас была Келли.
В ряду чемоданов на улице перед зданием Мэрии, я показываю на свой, и Бишоп с
легкостью его поднимает.
— Только один? — спрашивает он.
— Да, — говорю я, — на нашей стороне города не так много всего, — не удержавшись,
добавляю я, хотя Келли предупреждала меня не провоцировать его, но мне сложно сейчас
бороться с моими инстинктами.
— Ты знаешь, что это была инициатива твоего деда — держать две стороны раздельно, да?
— говорит он тихо.
Келли говорила мне, что нет смысла притворяться, что наши семьи хорошо ладят, он это и
сам знает, но мне всё же придется скрывать настоящую глубину нашей ненависти. Это как по
канату ходить без сетки внизу: каждый шаг — огромный риск.
— Сначала, да, — наконец, отвечаю я. — Но это не был далеко идущий план. Он просто
хотел успокоить обе стороны. Он не хотел, чтобы это продолжалось так долго.
Каждый год мой отец встречается с президентом Латтимером и предлагает отказаться от
организованных браков и объединить обе стороны. Его предложения вполне разумны, он не
просит демократического правления, зная, что этого точно не произойдет. И каждый год
президент Латтимер улыбается, кивает и абсолютно ничего не меняет.
— Какая разница? — спрашивает Бишоп. — Это один и тот же город. Вы же не в тюрьме
живете.
Ему легко говорить, он вырос, имея все лучшее, он с самого рождения был избранным. Он
смог спокойно поменять мою сестру на меня, о чем тут говорить?
— Это не всегда кажется одним городом, — говорю я ему, потому что это единственное,
что я могу сказать.
Он прав в том, что между его стороной города и той стороной, на которой выросла я, нет
особых отличий. Вещественные отличия еле видны — немного больше тени, дома немного
больше и стоят немного дальше от тротуаров, улицы на несколько футов шире. Все различия
недостаточно очевидны, чтобы порождать откровенное негодование, но сам факт их
существования — это напоминание нам о нашем законном месте.
Выйдя на тротуар, мы поворачиваем направо, направляясь дальше в его сторону города. Я
раньше ходила мимо мэрии, пересекая ту неформальную линию, отделяющую Вестсайд от
Истглена, но не часто. И я никогда не была в большом доме родителей Бишопа, но я знаю, что мой
отец был.
До войны, Вестфалл жил совсем другой жизнью, это был маленький городок на юге
Озарка, округа Миссури. Этот город был окружным центром, и главная площадь города все еще
оставалась между зданием мэрии и городским Судом. Это была одна из причин, по которой мой
дед выбрал это место, чтобы обосноваться. Он жил в Чикаго, когда началась война, пережил
первую волну бомбардировок ядерными ракетами и ЭМП и направился вглубь страны. По пути он
встретил других выживших, а через три года после войны, в 2025 году, он основал Вестфалл, с
первоначальным населением лишь в восемь тысяч человек. Эта часть страны сильно пострадала от
болезней и голода, но здесь упало всего несколько бомб, оставив достаточно изначальной
инфраструктуры, и они не были вынуждены начинать с нуля.
Солнце бросает тени на наши лица. Было бы неплохо иметь какой-то транспорт, особенно
сегодня, когда я иду на высоких каблуках, но машин больше нет. EMP сделали их бесполезными,
да и к бензину у нас нет больше доступа. И уже прошло пятьдесят лет, улицы настолько
потресканы, что сорняки пробиваются сквозь неровный асфальт, так что автомобили было бы
невозможно использовать. Теперь все ходят пешком или ездят на велосипедах или иногда на
лошадях, хотя их недостаточно, чтобы сделать их практичным видом транспорта.
Ремешок на моих туфлях натирает мне ногу, и я морщусь, пытаясь перенести вес с
больного места. Бишоп смотрит на меня.
— Может снимешь их? — говорит он. — Они выглядят неудобными.
— Так и есть.
Я следую его совету и снимаю туфли, подхватывая их моим указательным пальцем.
Тротуар грубый и теплый под моими босыми ногами. Прежде чем я могу остановить себя, я с
облегчением вздыхаю.
— Лучше? — спрашивает он, приподнимая уголок рта в улыбке.
— Намного, — говорю я.
Когда мы подходим к углу Мэйн и Элм, я поворачиваю налево. Дом президента виден
впереди, его кирпичный фасад частично скрыт за черным кованым забором.