— Ты куда? — спрашивает Бишоп позади меня. Я оглядываюсь на него через плечо. Он
стоит на полпути по тропинке, ведущей к крошечному бунгало.
Я останавливаюсь в смятении.
— В дом твоих родителей.
Он качает головой.
— Мы с ними не будем жить, — он указывает на бунгало. — Мы живем здесь.
— Но я думала… — обрываюсь я. Келли и отец сказали мне, что мы будем жить в доме
президента в отдельном крыле. Они даже не предполагали что-то другое. На прошлой неделе,
контакт Келли с этой стороны города сказал ей, что они вносили новую мебель, меняли шторы и
красили стены.
Паника наполняет меня. Если мой отец ошибся в этой части плана, чего еще он не знает?
Где еще он ввел меня в заблуждение? У меня есть желание бежать куда-то, вернуться в Мэрию,
домой, куда угодно, только бы не быть здесь. Я могу следовать плану только в том случае, если
мне не нужно будет импровизировать. Я не Бишоп. Я не Келли. Я не такой искусный актер.
Бишоп хмурит брови и смотрит на меня, прикованную к месту.
— Ты идешь?
Я киваю.
— Да, — говорю я едва слышно. — Да, — повторяю я громче.
Он держит входную дверь открытой и следует за мной. Щелчок закрывшейся двери очень
хорошо слышно в тишине дома. Бишоп стоит прямо позади меня, и я двигаюсь вперед, чтобы он
мог пройти. Вход ведет прямо в маленькую гостиную, и он ставит мой чемодан рядом с бежевым
диваном. Прямо находится кухня, с круглым столом, стоящим под рядом окон. Справа от
гостиной есть еще один дверной проем, ведущий к спальне, как я полагаю. Я быстро отвожу глаза.
Я понятия не имею, что делать. Давая мне советы, Келли концентрировалась главным
образом на важных моментах, а не на повседневных делах, которые я буду вынуждена делать с
этим парнем. Я бросаю свои высокие каблуки на пол.
— Итак, — говорю я, скрещивая руки на груди. — Что теперь?
Мой голос звучит громче, чем я предполагала, и я могу представить, как Келли бы
скривилась сейчас от моих слов.
Бишоп поднимает бровь.
— Ты голодная? — спрашивает он. — Ты даже не притронулась к торту.
Он расстегивает манжету своей рубашки и закатывает рукав, обнажая загорелую руку. Она
выглядят мускулистой. Он закатывает другой рукав, ожидая ответа.
Я не думаю, что смогу есть. Что-то жевать сейчас и проглатывать выше моих сил. Но
приготовить что-то поесть означает отсрочку, по крайней мере, несколько минут мне не нужно
будет беспокоиться о том, что будет дальше.
— Может быть, — говорю, наконец, я. — Что у нас есть?
Бишоп пожимает плечами.
— Понятия не имею. Но уверен, моя мама сказала им заполнить ледник.
Я следую за ним на кухню. Здесь теплее и ярче. Бишоп подходит к окнам, открывая одно из
них, и легкий бриз сразу шевелит кружевные занавески. Ледник здесь намного удобнее, по
сравнению с простым деревянным ящиком, который был у нас дома. Этот выглядит как предмет
мебели, на нем даже узоры. Холодильники — это еще одна вещь, которая не пережила войны. Так
что, мы используем деревянные ящики для льда, а ледяные блоки доставляются каждые несколько
дней, собираются зимой и хранятся в ледяном доме круглый год.
Я открываю ледник, просто чтобы что-то сделать с моими руками. Там находятся кусок
сыра, какое-то мясо, обернутое в бумагу, на верхней полке стоят два стеклянных кувшина, один с
молоком, а другой с водой. Под ними также лежат около десятка яиц, салат и морковь в корзине
внизу. Чаша свежих ягод. Мы никогда не голодали в моем доме, но у нас также никогда не было
столько еды. Всегда достаточно и не больше.
— Здесь тоже есть фрукты, — говорит Бишоп у столешницы. — И хлеб, - он поворачивает
ручку конфорки. — Электричества нет, так что придумаем что-то, что нам не нужно готовить.
Электричество было одной из первых вещей, которые мой дедушка и другие выжившие
восстановили. Но оно все еще работает с перебоями, и мы привыкли к отключениям, иногда
коротким, иногда длинным. Только в правительственных зданиях, как в мэрии, оно всегда
гарантировано. Нас просят использовать наши электроприборы экономно — никакого света, пока
это совершенно не необходимо, вентиляторы работают только тогда, когда жара достигает того
момента, что уже нет выбора.
— Бутерброды? — предлагаю я.
— Согласен.
Я достаю мясо, оказывается это индейка, и сыр, и кладу их на прилавок рядом с Бишопом.
Он вручает мне нож, и я нарезаю хлеб, пока он делает то же самое с помидором. У него длинные
пальцы, и он с легкостью работает ножом.
Мы работаем в тишине, делая два бутерброда, один из которых, я знаю, останется
нетронутым.
— Тебе нравится готовить? — спрашивает Бишоп, вытаскивая из шкафа две желтые
стеклянные тарелки. — Тут нет правильного ответа, — говорит он, когда я не отвечаю. Я слышу
смех в его голосе. — Это не тест.
Но он ошибается. Это все испытание для меня. Каждая секунда общения может все для
меня погубить. Я помню, что сказал мне мой отец: быть собой как можно больше. Правда всегда
более эффективна, чем ложь.
— Я ничего не имею против, — говорю я. — А что?