Но теперь была осень, и Орион и его нянька видели Трела и Ота гораздо реже, ибо сырые и туманные вечера дышали близкими заморозками, и Жирондерель больше не сидела у старого мирта. Прогулки их стали короче, но Орион по-прежнему зорко следил за всем, что происходило вокруг, и однажды заметил Трела, который под вечер уходил из селения, держа путь на возвышенность. Мальчик тут же окликнул его, и Трел в растерянности остановился, ибо считал, что у няньки маленького господина — будь она хоть ведьмой, хоть обычной женщиной — нет и не может быть никаких особенных причин, чтобы обращать внимание на скромного деревенского следопыта. Но Орион уже подбежал к нему и попросил:
— Покажи мне лес!
И Жирондерель сразу поняла, что отныне мысли и мечты Ориона будут уноситься все дальше и дальше за пределы долины и что никакое ее волшебство не сможет помешать ему последовать за ними.
А Трел, с беспокойством покосившись на колдунью, которая приблизилась, чтобы увести мальчика, ответил:
— Не могу, мой господин.
И в этот раз Трел один отправился в лесную чащу, где были у него дела.
Но, как колдунья предвидела — так оно и случилось. Сначала Орион плакал, потом принялся мечтать о лесах, и уже на следующий день потихоньку выскользнул из замка и один отправился к Оту, чтобы попросить охотника взять его с собой, когда он в следующий раз отправится за оленем. И От, стоя на огромной оленьей шкуре, расстеленной перед очагом, в котором ярко пылали толстые поленья, долго говорил о лесе, но так и не взял с собой Ориона. Вместо этого он отвел мальчугана в замок, и Жирондерель горько пожалела, что сказала Ориону, будто его мать ушла в лес, ибо эти необдуманные слова слишком рано разбудили в мальчике стремление к странствиям, которое иначе пришло бы к нему позднее. Ее же заклинания уже не могли успокоить Ориона.
В конце концов Жирондерель разрешила мальчику отправиться в лес, но прежде колдунья подняла повыше свой посох и прочла заклинание, которое, вызвав к очагу в детской всю красоту лесов, одухотворило ею тени, что отбрасывало пламя, и заставило танцевать на стенах, пока вся комната не стала такой же волшебной и таинственной, как настоящий лес. И лишь убедившись, что даже это удивительное заклинание не в силах утешить Ориона и погасить его страстное желание увидеть лес своими собственными глазами, Жирондерель позволила ему пойти с Отом.
И ранним утром Орион снова прокрался в дом Ота по хрустящей от мороза траве, и старая колдунья, хотя и знала об этом, не стала звать его обратно, ибо никакое волшебство не могло обуздать человеческой любви к странствиям, как бы рано она ни проявилась. Да и не стала бы Жирондерель удерживать дома тело, пока душа Ориона рвалась в леса, ибо из любых двух вещей настоящая колдунья всегда предпочтет ту, в которой больше непонятного и таинственного. И вот мальчик один явился к Оту и прошел через сад, где еще стояли на побуревших черенках мертвые цветы, лепестки которых превращались в слизь при малейшем прикосновении, ибо уже наступил ноябрь, и по ночам в саду свирепствовали заморозки.
На этот раз Орион застал Ота в таком расположении духа, какое было весьма благоприятно для его желаний. Охотник уже собирался уходить — еще час, и они бы разминулись. Когда мальчик вошел в хижину, От как раз снимал со стены лук, но в мыслях своих он уже давно странствовал где-то в далеких лесах. И когда Орион принялся упрашивать взять его с собой, охотник не смог отказать.
Посадив Ориона к себе на плечо, От стал подниматься на холмы. Многие жители Эрла видели, как они уходили: От в мягких бесшумных башмаках, в коричневой одежде из кожи и с луком в руке, и маленький Орион, сидевший на его плече и закутанный в шкуру молодого оленя, которую дал ему охотник. И как только деревня осталась позади, Орион оглянулся и засмеялся от радости, потому что еще ни разу ему не приходилось бывать так далеко от замка; когда же перед ним распахнула свои дали холмистая равнина, он почувствовал, что это не просто прогулка, а целое путешествие. А вскоре впереди показался торжественный и темный зимний лес, наполнивший Ориона восторженным трепетом, и под полог этого леса, в его таинственную тьму и неподвижность, повел мальчика От.
Так тихо и осторожно вступил От в лес, что даже зоркие дрозды, что рассевшись по ветвям стерегли покой чащи, не взлетели при его приближении, а лишь лениво крикнули что-то предостерегающее и сразу замолчали, прислушиваясь к тишине и стараясь понять, нарушил ли очарование спящего леса прошедший мимо них человек, или нет. В это-то очарование, в этот синеватый полумрак и глубокую тишину не спеша вошел охотник, и лицо его сразу сделалось серьезным и сосредоточенным, ибо ходить по лесам, не тревожа их, было работой, которой он занимался всю жизнь; вот почему От приближался к лесу, словно человек, идущий навстречу своей заветной мечте.
