Но другие возразили, что зверь — если, конечно, это был именно зверь, а не что-нибудь иное — пронесся мимо долины в неверном звездном свете, и кто возьмется утверждать наверняка, что это был именно единорог? И кто-то сейчас же закричал, что при свете звезд его наверняка и рассмотреть-то было нельзя, и кто-то поддакнул, что издалека единорогов вообще трудно узнать. И после этого все старейшины принялись спорить о размерах и форме этих сказочных зверей и вспоминали все известные легенды о единорогах, однако ни на шаг не приблизились к ответу на вопрос, охотился ли их господин на единорога или нет. Наконец Нарл увидел, что таким путем они никогда не придут к истине, и, понимая, что тем или иным способом вопрос сей необходимо решить раз и навсегда, поднялся и объявил, что пришло время голосовать. И вот, бросая разноцветные раковины в коровий рог, который переходил от человека к человеку, старейшины проголосовали о единороге. Пока кузнец считал, все молчали затаив дыхание; когда же он закончил, выяснилось, что, — как установило голосование, — никакого единорога не было и в помине.
И старейшины Эрла с сожалением увидели, что их мечты о лорде-волшебнике так и не сбылись. А ведь все они были людьми достаточно пожилыми, и когда исчезла питавшая их надежда, им оказалось нелегко признать провал плана, изобретенного ими давным-давно, и обратиться к новым мыслям и идеям.
— Что же теперь делать? — сказали они. — Как обрести магию? Что можно предпринять, чтобы мир запомнил Эрл?
Их было двенадцать стариков, но все они уже отчаялись когда-нибудь увидеть в Эрле магию, и даже кружки с медом не могли развеять их печаль.
А Орион в это время был далеко и бродил у величественных берегов Страны Эльфов, что лежала, словно высокая вода в час прилива, едва не касаясь травы в полях, которые мы знаем. Обычно он отправлялся туда под вечер, когда особенно ясно звучал зов эльфийских рогов, и, затаившись, сидел на краю какого-нибудь поля, ожидая, когда единороги переберутся через границу, ибо Орион решил больше не охотиться на оленей.
И пока Орион шагал вдоль наших полей, фермеры, что работали там, радостно его приветствовали, однако, как только им становилось ясно, что лорд со своей сворой направляется на восток, они заговаривали с ним все реже и неохотней; когда же Орион приближался к самой границе, фермеры вовсе переставали смотреть в его сторону, притворяясь, будто с головой ушли в работу.
Когда солнце садилось, Орион уже ждал в засаде за живой изгородью, упиравшейся одним концом прямо в сумеречную границу; гончих он собирал рядом, и под его взглядом ни один пес не смел двинуться с места. И голуби возвращались на ночлег в кроны деревьев, которые мы хорошо знаем, и затихали щебечущие скворцы, а эльфийские рога, напротив, трубили все громче. Их серебряная музыка наполняла прохладный воздух восторгом ожидания, и тогда цвет высоких облаков начинал стремительно меняться. И в час, когда мерк свет и темнели краски, Орион ожидал появления размытых белых теней, которые могли каждую секунду выступить из плотной сумеречной границы.
И в один из вечеров, едва только Орион успокоил самого нетерпеливого своего пса, из-за сумеречной границы вдруг выскользнул огромный белый единорог, все еще жевавший изумрудные стебли лилий, какие никогда не росли в полях, которые мы знаем. Сама белизна, он плавно скользнул над землей, и его ноги ступали по траве совершенно бесшумно; углубившись в наши поля на каких-нибудь пять или шесть ярдов, единорог замер и, неподвижный, словно лунный свет, долго прислушивался. Но Орион не шелохнулся в своем укрытии и сумел сдержать собак, то ли прибегнув к помощи каких-то своих до времени скрытых способностей, то ли беззвучно воззвав к их собачьей мудрости. Пять минут спустя единорог сделал один-два небольших шага вперед и принялся щипать высокую и сладкую траву Земли, и едва только он сдвинулся с места, как из-за плотной, темно-синей границы Страны Эльфов появились еще единороги: их было пять и всем им хотелось попастись. А Орион по-прежнему сидел неподвижно и ждал.
И понемногу единороги, манимые сочной и высокой земной травой, по которой все пятеро разбрелись в тишине безветренного вечера, все больше удалялись от границы волшебных сумерек, но если лаяла где-то собака или смущенно кукарекал припозднившийся петух, они тут же настораживались, вскидывали головы и стояли, прислушиваясь, не доверяя в человеческих полях ничему и не осмеливаясь заходить в них слишком глубоко.
