Изо дня в день моряки пели песни, порою и плясали, а ночами, выставив одного часового, разводили между барханами костерок и рассказывали друг другу морские истории. После трудных вахт, после ночей, проведенных возле пушек, после напряжения глаз и нервов это был для них настоящий отдых; и все сошлись на том, что, хотя рому очень не хватает, но самое лучшее место для их корабля — это суша.
И там, на двадцати трех градусах северной широты и четырех градусах восточной долготы, в первый и последний раз, как я уже говорил, прозвучал залп бортовых орудий. Вот как это произошло.
Они пробыли в том месте несколько недель, съели, наверное, десять или двенадцать быков, и за это время ни разу не подул ветер и не появилось поблизости ни единого человека. Как-то раз перед рассветом, когда дважды пробили склянки и матросы сидели за завтраком, марсовый наблюдатель крикнул, что по левому борту появилась конница. Шард, заблаговременно окруживший корабль заостренными кольями, велел всем немедленно подняться на борт; молодой сигнальщик, гордый тем, что освоил сигналы сухопутных войск, протрубил «Готовсь к кавалерийской атаке!»; Шард послал нескольких вооруженных пиками человек к нижним орудийным портам, еще двоих с мушкетами наверх, в остальных орудиях велел заменить ядрами картечь, которой на всякий случай были заряжены пушки, приказал всем очистить палубы, поднять трапы, и когда всадники приблизились на пушечный выстрел, все уже было готово. Быки находились под ярмом постоянно, чтобы в любую минуту Шард мог изменить курс корабля.
Когда всадников только заметили, они ехали рысью, но теперь перешли на легкий галоп. Это были арабы в белых одеяниях на ладных лошадках. Шард насчитал двести или триста конников. Когда они приблизились на шестьсот ярдов, Шард открыл огонь из одного орудия: он уже вычислил дальность полета ядра, но еще не проверил расчетов на деле, опасаясь, что выстрел услышат в оазисе. Вышел перелет, следом — недолет: ударившись о землю, ядро рикошетом пронеслось над головами арабов. Теперь Шард точно установил дальность и передал канонирам у остальных десяти бортовых орудий установку прицела. Арабы же тем временем вышли точно на то место, куда упало второе ядро. Целясь пониже, матросы дали залп по лошадям; отскакивая от земли, ядра валили новых всадников; одно ядро попало в скалу у лошадиных копыт, и во все стороны брызнули осколки камня; они летели с характерным воем — так воют предметы, выведенные снарядами из своей обычно безобидной неподвижности; одновременно с диким ревом неслось и ядро. Один этот выстрел уложил троих арабов.
— Очень неплохо, — обронил Шард, потирая подбородок. — Заряжай картечью, — отрывисто приказал он.
Залпы корабельных пушек не остановили арабов, и, даже не сбавляя скорости, они сбились кучнее, словно ища поддержки друг у друга в минуту опасности. А этого им как раз и не следовало делать. Вот до них осталось четыреста ярдов, триста пятьдесят; и тут в дело пошли мушкеты: двое матросов сидели на мачте в «вороньем гнезде», обложившись тридцатью заряженными мушкетами и несколькими пистолетами; мушкеты, прислоненные к поручням, стояли кругом; матросы хватали их один за другим и разряжали во врагов. Все выстрелы попадали в цель, но арабы продолжали наступать. Они перешли в галоп. В те времена требовалось немало времени, чтобы зарядить пушку. Триста ярдов, двести пятьдесят, люди падают под огнем, двести ярдов; Старина Фрэнк, хоть и одноухий, глаз имел на редкость меткий; в ход пошли пистолеты — мушкеты все уже отстреляли; сто пятьдесят. Шард заранее положил белые камешки через каждые пятьдесят ярдов. Увидев, что арабы доскакали уже до белых камешков, Старина Фрэнк и Гнусный Джек, сидевшие на мачте, сильно забеспокоились и оба разом промахнулись.
— Готовы? — спросил капитан Шард.
— Да, сэр, — ответил Смердрак.
— Пли! — сказал Шард и поднял палец.
Очень несладко попасть под картечь на расстоянии в сто пятьдесят ярдов, канонирам тут промахнуться трудно, и картечь, разлетаясь, успевает поразить многих. По подсчетам Шарда, одним этим залпом они уложили тридцать арабов и столько же лошадей.
