Но Алверик забыл, что меч, которым он парировал удары рыцарей, был сродни молниям, и что в металле, из которого он был сделан, заключены их огневая страсть и стремительность их головокружительных полетов. И, скоро устав от бесконечной защиты, меч сам потянул за собой руку Алверика и обрушил на эльфийских рыцарей град ударов, коим не в силах была противостоять даже заколдованная броня. Густая, необычного вида кровь потекла из разрубленных лат, и вскоре двое сверкающих рыцарей пали; Алверик же, охваченный безумной и грозной яростью своего клинка, начал сражаться во всю силу и вскоре одолел еще одного противника, так что на лужайке остались только он и последний из стражников, чья магия казалась несколько сильнее, чем та, коей были наделены его товарищи. И так оно и было в действительности, ибо когда король эльфов создавал магическую стражу, именно этого солдата он заколдовал первым — пока волшебство его заклятий было еще новым; поэтому и стражник, и его доспехи, и его меч хранили частицу той давней, молодой магии, что была куда могущественнее всех откровений магической науки, возникших в голове властелина зачарованной страны несколько позднее. К счастью, — как вскоре убедился Алверик при помощи своей руки и меча, — этот рыцарь не обладал могуществом трех главных рун, о которых рассказывала молодому лорду старая колдунья, ибо король Страны Эльфов хранил их, чтобы оборонять себя и свои владения, и еще никогда не произносил их вслух. Ну а для того, чтобы узнать о существовании этих могущественных заклинаний колдунье, должно быть, пришлось оседлать метлу и, тайно слетав в Страну Эльфов, побеседовать с королем наедине.
И меч, что пришел на Землю из такой невероятной дали, опускался с силой и стремительностью молний и высекал из брони рыцаря зеленые искры; красные же искры летели во все стороны, когда он сталкивался с другим клинком, и густая эльфийская кровь медленно стекала на кирасу из разрубленного доспеха, и Лиразель взирала на все это с благоговейным трепетом, страхом и любовью.
В пылу битвы противники незаметно углубились в лес, и на обоих дождем сыпались зеленые ветки и листья, срубленные широкими взмахами мечей, и руны волшебного клинка, прилетевшего из дальних миров, звенели все громче, все радостнее, оглушая эльфийского рыцаря, пока в конце концов, уже в лесной полутьме, под градом веток и сучков, сшибленных свистящей острой сталью с расколдованных деревьев, Алверик не прикончил врага могучим ударом, подобным удару молнии, что раскалывает напополам крепкий столетний дуб.
Раздался оглушительный треск, потом наступила полная тишина, и в этой тишине Лиразель подбежала к Алверику.
— Торопись! — воскликнула она. — Торопись, потому что у моего отца есть три руны…
Но даже она не осмеливалась говорить о них вслух.
— Куда? — спросил Алверик, и Лиразель ответила:
— В поля, которые ты знаешь
Алверик и Лиразель пошли обратно через лес, и дочь короля эльфов лишь раз оглянулась на лужайки и цветы, которые являются в глубоком сне только самым дерзким из наших поэтов, чье воображение осмеливается забираться достаточно далеко, а затем поторопила Алверика; он же выбирал дорогу мимо деревьев, которые расколдовал.
Но Лиразель не хотела задерживаться даже ради того, чтобы дать Алверику отыскать безопасный путь, и все торопила поскорее отойти от дворца, о котором можно рассказать только в песне. И вот уже новые неуклюжие стволы грозно надвинулись на них из-за ряда потускневших, утративших свой фантастический облик дерев, которых коснулся клинок Алверика, и вопросительно глядели они на своих раненых товарищей, что стояли, поникнув увядшими ветвями, лишенные тайны и магии. И хотя каждый раз, когда шагающие деревья оказывались слишком близко, Лиразель поднимала руку, и они останавливались, как вкопанные, не смея идти дальше, все же дочь короля эльфов продолжала подгонять Алверика.
Она знала, что ее отец непременно поднимется по бронзовой лестнице на высокий балкон одной из серебряных башен, знала, что за руну прочтет он, и уже слышались ей шаги отца по звонким бронзовым ступеням, ибо отзвук их разносился далеко между деревьями. И вот беглецы уже вырвались из лесного сумрака и помчались по равнине при свете нескончаемого эльфийского дня, но Лиразель все оглядывалась назад, все торопила и торопила Алверика, хотя шаги короля по ступеням и раздавались совсем не часто, а была тех ступеней целая тысяча. Принцесса надеялась скоро достичь сумеречной границы, которая с этой стороны казалась тусклой и серой, как дым, но когда она в сотый раз обернулась через плечо, то увидела, как на вершине серебристой башни, о которой может рассказать только песня, начала открываться ведущая на балкон дверь.
— Увы!.. — вскричала, обращаясь к Алверику, Лиразель, но в это самое время со стороны полей, которые мы хорошо знаем, донесся до них аромат цветущего шиповника.
